Все случилось на Джеллико-роуд

— Ты в порядке? — добавляет Раффи.

Я отстегиваю ремень безопасности, выбираюсь из машины и иду обратно вдоль дороги. У меня за спиной хлопают три двери, и я чувствую, что мои спутники идут за мной. Прямо перед нами, на обочине дороги, среди травы, папоротника, камней и неопрятных кустов растет кучка маков. Вокруг них выложены камни, которые как бы говорят: «Не наступи!» Я изумленно смотрю на цветы, а затем перевожу взгляд на Григгса.

— У вас бывают здесь пробежки?

Он качает головой.

— Мы бегаем в противоположную сторону.

— Что это? — спрашивает Раффи. — Что-то типа придорожного мемориала?

— Было бы логично, — отвечает Сантанджело. Где-то здесь произошла жуткая авария лет двадцать назад.

Я поворачиваюсь к нему.

— Кто погиб?

Он пожимает плечами.

— Отец знает, конечно. По-моему, погибли сразу две семьи. Но они были не местные.

Григгс внимательно следит за мной.

— Все в порядке? — тихо произносит он.

Я не уверена, что хочу рассказывать им эту историю. Она словно принадлежит мне… И Ханне. Я не знаю, правдива ли она. Знала ли Ханна об этих семьях?

— Есть одна история, — начинаю я, — если верить ей, эти цветы посадили ребята, которые учились в школе Джеллико, но однажды маки растоптали кадеты на пробежке. Они тогда впервые приехали сюда. Но на следующий день один из кадетов пришел и посадил новые. В смысле, вместе с теми ребятами.

— Где ты такое услышала? — интересуется Григгс.

— Ханна рассказала.

— Та, которая приглядывает за вами?

Я молчу. Это место такое странное. Я поворачиваюсь и смотрю на другую сторону дороги, где Джуд впервые увидел Нани и подумал, что это привидение. Они не существовали, убеждаю себя я. Этих людей никогда не было.

Григгс, Сантанджело и Раффи неотрывно следят за мной, и я направляюсь обратно к машине. Джона убеждает Чеза, что нужно ехать, пока нас не увидел Сантанджело-старший.

— И куда поедем?

Чез поворачивается ко мне.

— Я покажу вам место, где нашли вещи, принадлежавшие пропавшему ребенку.

— Это как-то мрачно, — возражает Раффи.

— Что за ребенок? — спрашивает Григгс.

Сантанджело отворачивается, но я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида, и он тут же отводит глаза. У меня возникает ощущение, что он знает что-то о моей жизни, что мне самой неизвестно. Не могу даже вообразить, что именно, но, полагаю, будучи сыном полицейского, он получает самые разные сведения. Я вечно торчу в школе, которая занята территориальными войнами, и не имею доступа к информации, которая есть в городе. И потом, я и не пыталась ничего там отыскать, потому что Джеллико, как мне казалось, крайне слабо связывает Ханну и мою мать. В прошедшие годы я порой задавалась вопросом, не познакомились ли они, пока Ханна училась в университете или подрабатывала где-нибудь в пабе. Или, может, Ханна просто была ее соседкой и сочувствовала своей ровеснице, матери-одиночке, которая не могла прожить и дня без коктейля из алкоголя, наркотиков и обезболивающих. Ханна могла работать в одной из наркологических клиник, куда изредка обращалась моя мать, когда пыталась завязать. Но каждый раз, когда я спрашивала Ханну о ее связи с моей матерью, она просто говорила:

— Ты чувствуешь себя в безопасности?

Я пожимала плечами, потому что не видела никакой угрозы для себя, и Ханна всегда говорила:

— Значит, довольствуйся пока этим.

Но этого мне было мало. И сейчас я как никогда злюсь на нее за это. Однако Сантанджело, похоже, знает что-то, и, что самое главное, очень хочет поделиться.

— Поехали, — тихо соглашаюсь я.



Это место находится на противоположном конце города. Мы едем, и я слежу взглядом за рекой, которая протекает через Джеллико и снова теряется в глуши. Здесь почти так же красиво, как на участке Ханны, только реку затеняют плакучие ивы. С веток свисают тарзанки для любителей прыгать в воду.

Мы вчетвером сидим и смотрим на реку почти в полном молчании, потому что не сказать, что мы большие друзья, у которых много общих тем для разговора. Но, как ни странно, никакой неловкости нет, просто тишина, если не считать привычных звуков природы. Время от времени перед моим носом возникает какое-нибудь насекомое, описывает полный круг и улетает в неизвестном направлении.

— Ты же не из тех, кто зациклен на новостях о серийном убийце? — обращаюсь я к Сантанджело.

— Нет.

— Тогда к чему ты упомянул мальчика, который пропал почти двадцать лет назад.

— Откуда ты знаешь, что это было почти двадцать лет назад? — удивляется Сантанджело.


— Ты сам сказал.

— Он не говорил, — с внезапным интересом возражает Григгс.

— И я не говорил, что это был мальчик.

— А это был мальчик? — уточняет Григгс.

Сантанджело кивает.

— Наверное, я раньше об этом слышала, — говорю я. Про рукопись Ханны мне говорить не хочется. — А ты?

Сантанджело пожимает плечами, но я не свожу с него глаз, и он начинает ерзать.

— Я однажды видел его фото, — тихо признается он. — Оно меня впечатлило.

— Потому что он был нашим ровесником? — спрашивает Раффи.

Сантанджело задумывается на секунду, как будто ему самому надо что-то понять, прежде чем пытаться объяснить другим.

— Вам никогда не казалось странным, что наши ровесники умирают? Это так противоестественно.

Я сосредоточенно слежу за его лицом.

— Если бы вы видели это фото, вы бы поняли. Этому мальчику так и хочется сказать: «Почему тебе не хватило сил сопротивляться смерти? Разве с таким взглядом любые напасти не должны были бежать от тебя прочь?»

— Но ты сейчас говоришь не о возрасте, а о силе духа, — замечает Раффи.

— Может, так и есть. Это как в восьмом классе, когда мы проходили дневник Анны Франк. Она умерла от тифа. Разве в это можно поверить? Как могла Анна Франк умереть от тифа? Она ни на секунду не затыкалась, раздражала всех, и казалось, что ее внутренний огонь нельзя уничтожить. Я подумал: ну, ладно, допустим, газовая камера или расстрел еще могли бы убить ее. Но не болезнь, от которой спокойно вылечивались обычные люди.

Меня очень тревожит тот факт, что у предводителя горожан, оказывается, есть душа, и я начинаю слегка в него влюбляться.

— В итоге все сводится к пульсу и кровоснабжению, — невыразительно произносит Григгс. — Сила духа не может никого спасти.

Сантанджело снова смотрит на меня.

— Этот мальчишка на фотографии… У него были слегка волнистые волосы, темно-русые, а глаза — не то синие, не то зеленые, и он улыбался. И еще у него были эти линии на лице, вроде шрамов, но на самом деле нет. Как будто его улыбка оставила их на лице, но они не похожи на обычные ямочки.

Раффи и Григгс смотрят на меня. Я сижу, уставившись на реку.

— Я видел тебя однажды, — говорит Сантанджело, и я знаю, что он обращается ко мне. — Это было пару лет назад, ты сидела рядом с Раф. На ярмарке в Джеллико выступал актер, знаешь, из тех бродячих артистов, разыгрывающих смешные сцены из Шекспира, и ты смеялась, и, в общем… Ну, ты не подумай, что я хочу тебя обидеть, сейчас ты совсем не похожа на мальчишку… Ребята всегда говорят: «Эта Тейлор Маркхэм очень даже ничего», так что ты не думай, что я считаю тебя не женственной, честное слово, это не так, ты выглядишь очень…

— Давай уже к делу, — перебивает Григгс.

— У меня было ощущение, что я смотрю на него, — заканчивает Сантанджело. — На того парня с фотографии.

— И все это на основании одного фото, — напоминает Раффи.

— Ты не поймешь, пока сама не увидишь. Вообще фотографий две. На второй они все вместе.

— Они — это кто? — спрашиваю я. Мое сердце колотится, а во рту появляется тошнотворно сладкий привкус.

— Их пятеро. Один кадет, это понятно по форме. Я однажды видел у отца на столе коробку с этим делом. Успел рассмотреть только фото и кепку, которую нашли здесь, — говорит он, указывая на реку.

— Как его звали?

— Ксавье.

У меня внутри все успокаивается, и я с облегчением выдыхаю.

— Никогда о нем не слышала.

— Ксавье Вебстер Шредер.

Мне становится дурно, воздух вырывается из легких с неконтролируемой скоростью. Мне нужно срочно вернуть контроль, потому что очень страшно от ощущения, будто я дышу через соломинку.

— С тобой все нормально? — говорит Григгс, глядя на меня. Он поворачивается к Сантанджело. — Ну почему ты каждый раз это делаешь?

— А ты почему каждый раз включаешь берсерка, когда она чуть бледнеет? — огрызается Сантанджело.

— Потому что у нее астма, придурок, и каждый раз, когда ты открываешь рот и что-нибудь ей говоришь, она забывает, как надо дышать.

У меня возникает ужасное предчувствие, что, пока я буду задыхаться в приступе астмы, эти двое опять друг друга поколотят. Раффи откапывает в моем рюкзаке ингалятор, я делаю несколько вдохов и выравниваю дыхание, а она, сама немного побледнев, бросает взгляд на обоих ребят.