До и после

– Но хватит о нем. Когда мы уже обсудим мои положительные качества?

– Ты хочешь, чтобы я тебе их перечислила в алфавитном порядке?

– Да, начни с А – «абсолютно очаровательный», потом Б – «блин, и задница у него классная», потом В…

– Великодушный?

– Вот ты могла сказать «волнующий», но не сказала. Рад, что я для тебя не просто тело.

– А как же, – сказала я, взяла его под руку, и мы пошли дальше гулять по магазину, пока нас не позвала миссис Уэнтворт.



Ночь я провела в спальном мешке на полу в общежитии Ридинга. Перед сном обитательницы комнаты рассказали мне все о студенческой жизни, и, хотя они уже давно спали, сама я была слишком возбуждена, чтобы заснуть.

Я представляла, что и вправду сюда поступлю. Заселюсь в такую же комнатку с маленьким холодильником и пробковой доской на стене. Буду жить с соседкой, завтракать в местной столовой, ходить с портфелем через плечо, учиться в тени дубков. Я стану полноценной студенткой. Заимею мнение по каждому вопросу! Буду решать академические задачи! У меня появится цель и… какой-то жизненный путь. Я пока не знала, к чему он должен вести, но в конце меня явно что-то будет ждать. Никакого «углубленного завтраковедения» или «основ просмотра кабельного телевидения». Мне вдруг захотелось… большего.

В конце концов я уснула под мерное гудение минихолодильника и посапывание девочек из Ридинга.



На следующий день мы сходили на семинар по экономике, послушали лекцию по философии – и на этом наша поездка закончилась. Правда, мы так и не сходили на пляж, поэтому, загружая сумки в фургончик миссис Уэнтворт, Джордан закинул удочку:

– Игры сегодня нет, спешить особо не нужно. Может, немного отдохнем на пляже? Все-таки это тоже часть жизни Ридинга.

В глазах миссис Уэнтворт появились искорки, и я снова узнала в ней юную Изобель. Чуть помедлив, она ответила:

– Даю вам час. Но потом надо ехать.

Мы с семьей обычно отдыхали на заливе, так что к океану, темным волнам и коричневому песку я не привыкла. Вода, как я и предполагала, оказалась слишком холодной, но ребята все равно нашли чем заняться. Кэс, Джордан и Эзра играли в мяч; Мария, Лорен и Линдси валялись на песке и грелись на солнышке. А я сидела на скамейке немного поодаль и любовалась пляжем. Я вытащила блокнот, надеясь, что придет вдохновение и я смогу написать сочинение для вуза – по-настоящему хорошее, чтобы меня сюда взяли.

Через какое-то время сзади послышались шаги. Я подумала, что это миссис Уэнтворт, но, обернувшись, увидела Эзру Я даже не заметила, как он вышел из игры.

– Ты как?

Он пожал плечами.

– Хочешь… присесть?

– Ты что-то пишешь?

– Пока думаю над темой сочинения. – Я чуть подвинулась, и Эзра сел рядом. – Для вуза. Тебе, наверное, о таком волноваться не надо.

– Не очень.

– Везет.

Я закрыла блокнот. Фантазии о поступлении все еще не отпускали меня, но я внезапно задумалась о реальном положении вещей. Чтобы ходить с портфелем через плечо и учиться в тени дубков, сперва надо поступить. Я и раньше понимала, что придется постараться, но сейчас осознала это в полной мере.

Эзра молчал, и поэтому я заговорила – и чтобы заполнить паузу, и чтобы отвести душу.

– Необходимость расписывать свои успехи очень угнетает.

– Почему?

– Не знаю… Приходится составлять список достижений. А если среди них нет тех, что нужны для поступления, тебе крышка. Было б куда удобней, имей я способности, которые могла бы просто продемонстрировать. Спортивные там или танцевальные… – Я покачала головой. – Если что, я не хочу как-то принизить твои заслуги. Жаль, что я сама не уделяла больше времени чему-то вроде бега по пересеченной местности… или вращения тарелок, не знаю.

– Ты умеешь вращать тарелки?

– О да, вращатель тарелок – мое второе имя.

Уголки губ Эзры дрогнули.

– Почему ты никогда не улыбаешься? – спросила я.

– У меня зубы кривые.

– Неправда.

– Серьезно. – Он обнажил зубы. Нижние были и правда слегка неровными. – В начальной школе все надо мной издевались. Меня отказывались обслуживать в ресторанах. В итоге пришлось носить на голове бумажный пакет с дырками для глаз, и детишки в ужасе разбегались, завидев меня.

– Ой, да ну тебя.


– Чистая правда.

– Нет, серьезно, почему ты никогда не улыбаешься?

– Да нет, улыбаюсь.

– Но не на играх. Даже победам не радуешься. Вот Кэс на поле явно наслаждается. А ты никогда не кажешься счастливым.

– Я же не Кэс.

Я почувствовала, что краснею. Иногда я против собственной воли заговаривала о Кэсе.

– Но разве тебе это не нравится?

– Футбол?

– Нет, блин, вращение тарелок.

У него опять дрогнули уголки губ.

– Да, я люблю футбол. А вот по поводу вращения тарелок особых эмоций не испытываю.

– Так почему же ты не выглядишь счастливым, когда играешь? Ты же отличный футболист. Вроде как должен получать удовольствие.

– Когда любишь что-то, ты просто не можешь постоянно быть счастливым, разве нет? Вот поэтому-то и любишь. Из-за любимого дела испытываешь кучу разных эмоций, не одно только счастье. Иногда бывает больно, иногда даже крыша едет, но… Но зато ты что-то чувствуешь.

Я тут же вспомнила, как Кэс целовал Молли Макдауэлл в классе домоводства. Интересно, а он когда-нибудь любил что-то вот так? Я перевела взгляд на пляж, где Кэс бросал Джордану мяч и его спина светилась в лучах послеобеденного солнца, – и внезапно мысленно переместилась в то время, когда мы учились в начальной школе и вместе ходили в бассейн. Тогда Кэс был бледным и тощим, мы плавали с надувными кругами и носили дурацкие разноцветные очки, которые оставляли вокруг глаз алые отпечатки. Все это было задолго до того, как я упросила маму купить мне раздельный купальник. До того, как тренировки сделали Кэса широким в плечах. Тогда мы были одни в целом мире. В какой-то другой вселенной с тех пор ничего не изменилось. Там между нами нет пропасти. Там он не ходит по тем дорогам, по которым не могу пойти я.

Я поняла, что Эзра не сводит с меня глаз.

– Пойду-ка я к ребятам, – сказал он.

– Ладно.

Я не хотела уходить и снова повернулась к океану. Звук шагов Эзры утонул в шуме прибоя.





19




Вечером того же дня я бросила рюкзак на пол кухни и крикнула:

– Я дома!

Мои слова поглотила тишина. Видимо, никого нет. Свет нигде не горит. Я тут одна. По крайней мере, так мне казалось.

– Девон? – В дверях появилась мама. У нее было такое серьезное выражение лица, что я, собираясь с дороги перекусить, замерла на полпути до холодильника.

– Что такое?

– Зайди к папе в кабинет. Нам нужно поговорить.

Папин кабинет находился на первом этаже. Там было большое окно, которое выходило на задний двор. Пока мама присаживалась, а папа, сидевший за столом, перекладывал бумаги, я смотрела на темную улицу.

– Что такое? – снова спросила я. В животе появилось неприятное чувство. Я попыталась улыбнуться.

В последний раз мы вели серьезную беседу, когда обсуждали переезд Фостера. Но это было в гостиной, с печеньками, и родители вели себя как-то иначе. Сейчас же мама глядела в окно, скрестив руки на груди и поджав губы. Она казалась… печальной.

Папа наконец заговорил:

– Ты знаешь, когда мы соглашались забрать Фостера, то думали, что это временно. Мы, конечно, его крестные, но только у его матери есть право решать, что для него лучше – остаться у нас или вернуться к ней.

В животе ухнуло, к щекам прилила кровь. Фостеру нельзя возвращаться. Его это погубит.

В одно мгновение я сосредоточилась не хуже Эзры. Я готова была сражаться за Фостера. Но тут папа продолжил:

– Мы пообщались с Элизабет и социальной работницей, которая занимается Фостером, и… – Он сделал глубокий вдох. – В общем, милая, Элизабет отказывается от родительских прав. Она даст нам его усыновить.

– Усыновить?