Перекресток одиночества 4 (СИ)

— Наш небольшой пруд.
— И в нем?
— Золотые карпы — безмятежно произнес Мутимир — И вы удивитесь их размерам.
— Куда уж сильнее — пробормотал я, задирая голову и глядя на далекий бетонный потолок — Куда уж сильнее… Мне бы выпить пару рюмок чего-нибудь крепкого. А затем я с огромной радостью выслушаю всю историю Пальмиры… Хотя нет… сначала я буду рад наладить торговые отношения.
Мутимир разом посерьезнел, если не сказать помрачнел.
— Пальмира не торгует… мы закрыты от внешнего мира. Это небольшое закрытое место с уникальной историей…
— Уникальная история и место — кивнул я, чувствуя, как очарование начинает покидать мою голову — Это вы красиво сказали. А еще вы были правы, когда сказали, что увидев тыкву я буду удивлен. Я на самом деле удивлен и одновременно озадачен подсчетом…
— Подсчетом чего, Охотник?
— Количества порций тыквенной каши… сколько килограмм в этой уже спелой тыкве? У вас большое население?
— Сейчас нас осталось всего восемь. И никогда не бывало больше двенадцати. Хороня одного, мы тут же начинаем поиски следующего подходящего кандидата, отбирая с великой придирчивостью, ведя долгие разговоры…
— Разговоры с кем? С другими убежищами?
— Нет, что ты. Мы разговариваем с теми, кто способен услышать нас там наверху. Но погоди с расспросами, Охотник. И погоди с осуждением нас. Мы понимали, что как только откроем вам наше местоположение и впустим внутрь, нашему старому укладу жизни придет конец… Мы обсуждали это долго.
— Но сохранить тайну оказалось невозможно — понял я — Так как вышедшие из строя системы находятся где-то здесь же в саду.
— Верно… Поэтому мы еще обсудим эти твои… торговые отношения. А пока я прошу не судить нас и прежде выслушать нашу историю и нашу веру…
— С радостью — уверил я его, медленно кружась и всматриваясь в пространство между деревьями.
Я быстро понял, что это действительно удивительное место не столь уж и велико. Рай невелик. И деревьев в нем не так уж и много — если не считать растущую на отшибе молодь. Между стволами проглядывали довольно близкие бетонные позеленелые стены. Просторное, но не огромное вроде бы помещение. Что-то вроде крупного склада, целиком превращенного в оранжерею. И вряд ли плодов невеликой Пальмиры хватит, чтобы прокормить слишком большое население. Даже учитывая гигантские размеры этих самых плодов. Человек кушать хочет почти постоянно и много. Одним арбузом сыт не будешь. Хотя вон та сторона огорода сплошь занята одинаковыми и тоже знакомыми мне растениями. Картофель. И его вроде как немало. Так что может Пальмира и способна прокормить вчетверо, а то и впятеро больше населения чем сейчас, если Мутимир не солгал о их числе, но… сами размеры этого… склада… просто не позволят поселиться здесь большому количеству людей. По моим ощущениям только Холл Бункера был раза так в три-четыре раза крупнее всей Пальмиры — в том случае, если нет других не показанных нам крупных помещений. Да и деревьев здесь не так уж и много как выяснилось после того как схлынули первые чувства.
Митомир будто услышал мои мысли и долгим жестом обвел деревья и грядки:
— Это и есть вся Пальмира. Крохотный уголок тепла и жизни… Присаживайтесь на лавки, друзья. И пока мы дожидаемся ваших друзей, я принесу вам травяного отвара и расскажу о нашей истории. А все началось с крепко-накрепко зажатых в кулаке одной давно уже умершей женщины десятка тыквенных семечек…
Сначала я слушал торжественного старика внимательно, но, когда в своей истории он миновал начало и дошел до главного момента — открытия этого места — я слушал уже с куда меньшим старанием, хотя внешне вида не подал. А внутри себя я был занят усмирением вспыхнувшей легкой бесполезной злости. Злости на само это место и на всех его трудолюбивых обитателей, похожих друг на друга одеяниями, прическами, улыбками и манерой разговора. Но по мере того, как седобородый старик продолжал свой рассказ, моя злость утихала, превращаясь в тихое сожаление и понимание, что все нынешние жители Пальмиры просто идут по глубокой и еще до них протоптанной узкой колее бытия…
 
Пальмира…
Как и ожидалось, все началось там наверху — среди пронизанных молниями черных туч чужой планеты. И на самом деле история началась не с умершей женщины с тыквенными семечками, а с Паши Аквариумиста, как он называл себя сам. Он подробно описал все свою жизнь в этом ледяном мире — причем письменно, с многочисленными более поздними комментариями, дополнениями, объединенными в некий обширный архивный и чуть ли не священный том, к коему здешние жители относились с глубоким благоговением и нам показать никак не могли. Хотя мы и не просили.
Паше Аквариумисту было чуть за тридцать, когда он сюда угодил. Он имел только одну руку — левую потерял в результате несчастного случая с десять лет назад, а до этого работал в одном из столичных трамвайных депо. Став калекой, не отчаялся и завел хлопотливое хобби, что позже превратилось во вполне себе прибыльное дело, что в наши времена называлось бы модным словечком «бизнес». Он выращивал и продавал рыбок и вообще все живое и связанное с аквариумистикой. Каждую субботу и воскресенье он собирал большую и специально сшитую сумку с ремнем, загружая в нее банки с отобранными рыбками, после чего направлялся пешком на ближайший рынок, где вместе с другими любителями этого дела проводил немало часов больше за разговорами, чем за торговлей. Хотя среди них и не было принято стараться всучить именно свой товар покупателю. Зазорным считалось и продавать откровенному любителю сложных для ухода рыбок и прочих созданий. Таким предлагали ярких веселых гуппи — порой зачерпывая их в прозрачный пакет и отдавая бесплатно — для пробы. Не помрут — приходи за шикарными алыми меченосцами и донными сомиками… а на важных телескопов пока можешь и не смотреть — твоя посудинка не для их высокоблагородий…
В тот день Паша распродался особенно хорошо и домой возвращался в приподнятом настроение. Вечер был жарким, и он решил срезать через проходной двор — на той стороне всегда стояла бочка разливного кваса. Он миновал большую часть двора, вошел в узкий проход между забором и тыльными стенами гаражей, когда услышал торопливые шаги за спиной. Паша обернулся и удивленно взглянул на шатающегося крепкого парня с удивительно толстой переносицей и выпирающими надбровными дугами. От парня несло перегаром, он едва не стоял на ногах, но это не помешало ему каким-то быстрым и словно бы даже машинальным привычным жестом толкнуть Пашу ладонью в грудь, одновременно вытягивая у него кошелек из внутреннего кармана старой рабочей куртки.
«Банки!» — панически пронеслось в голове у Паши — и много позднее он записал это в своих дневниках. Равно как и сказанную незнакомцем пугающую даже тогда фразу:
— Тебе уже не надо! — вот что ему сказал тот пьяный мужик, когда забрал кошелек.
Дальше темнота. Тошнота. Холод. Звон битого стекла….
Из трех банок уцелела только одна — и он так переживал за жизнь глупых рыб, что сначала собрал и пересадил в посудину всех, кого еще можно было спасти и только потом начал оглядываться, пытаясь понять куда его занесло и куда подевался залитый летним вечерним солнцем мирный заросший двор…
Так вот Паша Аквариумист и оказался внутри своей одиночной летающей камеры — мокрый, замерзший, прижимающий к груди банку с рыбками и с пакетом корма в кармане…
Рыбок он спас — далеко не всех, конечно. Прижился. И стал очень набожным.
По словам рассказчика, центральную часть его дневников составляют уже не практические заметки бывалого сидельца и просто опытного человека, а собранные от других узников пересказы из Библии, записанные и много раз правленные молитвы, отрывки из других церковных книг и многое-многое другое, что превратилось даже не в веру, а в некую хорошо продуманную философию, идеально вписывающуюся в мир, где ты можешь выживать только внутри каменных скорлупок с рычагами. Сначала Паша жил этой философией сам, затем начал ее проповедовать на чалках — всем, кто хотел его слушать. Как раз где-то в эти времена и на десятом году его заключения, он и получил в подарок от умирающей от горлового кровотечения женщины тыквенные семечки. Ну и другие вещи, не настолько важные, чтобы отобразить их перечень в дневниках.