Измена. По нотам любви (СИ)

— Зачем? — хмурюсь я.
— Как зачем? — вдохновлённый моим интересом, продолжает Кирилл, — Для ритуала! Кровь чёрного петуха нужна, чтобы бизнес шёл в гору.
— О, боже! Серьёзно? — шепчу я, не веря.
— А как же! — стучит Куликов по столу.
— И? Нашёл? — поднимаю я брови.
— Нашёл, — усмехается он, — Только вот, петушок не помог. Разорился. Конкуренты, видать, петуха пожирнее нарыли!
  
Мы смеёмся на пару. Ну, надо же! Я и не знала.
А истории льются и льются. Кирилл неожиданно делится тем, как работал ещё на заре. Как начинал, разнося по подъездам листовки. Как внедрял свои новшества в бизнес. Как стал управлять.
— Я же надеюсь, что вы не из этих? — я вращаю глазами, — Чернокнижников?
— Неет! — тянет он, — Ни одного петуха в процессе моей деятельности не пострадало.
— Фуф! — выдыхаю.
За окнами меркнет ещё один день. Приближая нас к ночи. Давая понять, что беседа окончена. И пора бы идти по домам. Но не хочется! Мне так уютно, смешно и спокойно! Возможно, впервые за многие дни, я не думаю, ни об Артуре, с его бесконечным обманом. Ни об аборте, который на днях предстоит совершить. Ни о Марке, парфюмом которого пахнет волнистая прядь моих русых волос.
  
Глава 39
 
Маме я всё рассказала. Как есть! Всё, что помню. Что знаю. Как, после визита в Артурову студию, оказалась у Тисмана дома. Как плакала, как порывалась уйти. Только он не позволил! Отпоил меня чаем, утешил.
Потом, как я выпила лишку. Учтя, что мне даже глоток алкоголя вредит.
— Я сама виновата, наверное, — снова вздыхаю.
Голова моя лежит у мамы на коленях. Как в детстве! И она не спеша гладит меня по волосам:
— Ну, что ты, мой маленький! Даже не вздумай винить себя, слышишь?
Реакция мамы была предсказуема. Шок. Злость. Обида. И слёзы. Мы поплакали вместе, затем я легла и теперь не могу приподняться.
— Ну, ведь я же напилась! Хотя знала, чем это закончится, — ковыряю я мамину джинсу.
Юрка сейчас на работе. А я «меж работ». От Марка уволилась быстро. Он в целом уже не держал. Даже двухнедельную отработку не требовал! Видно, стыдится? Боится, что я проболтаюсь? И слухи пойдут. С глаз долой, из сердца вон, называется. Не захотела женой быть, иди восвояси.
У Кирилла пока не оформилась. Договор перепишут, тогда…
— Но он не должен был, Уля! Он в любом случае был должен воздержаться от этого шага! — настаивает мама.
Она пришла, как обычно, меня накормить. Молчала в обиде, что я не хочу поделиться. И тут я расплакалась. И понесло…
— Не знаю! Он так виноватился, даже всплакнул, — усмехаюсь.
— Ульян, он тебя изнасиловал, — констатирует мама, и сказав это, снова вздыхает, — Как так? А ведь я-то всегда восхищалась им! Считала его человеком приличным.
— Приличные все такие, только с виду, — говорю.
— Ну, если встать на его место, к примеру, — продолжает она фантазировать, — Вот я женщина одинокая, живу одна, давно не было мужчины у меня. И тут ко мне приходит мужик, весь такой из себя интересный, красивый! Только грустный очень, так как жена изменила ему. Предположим?
— Ну-ну, — призываю её продолжать.
Маму долго упрашивать не приходится. Её мысль уже понеслась во всю прыть:
— Ну, вот! Приходит он такой. Весь в слезах…
— Мужик плачущий? — я выражаю сомнение.
— Ну… предположим, не плачущий, — исправляется мама, — Просто очень грустный.
— Ну, это другое дело, — киваю, — И что?
— Ну, и то! Он промок, весь до нитки…
— Как зайка? — спешу уточнить.
— Какой зайка? — сбивается мама.
— Ну, которого хозяйка бросила. А он со скамейки слезть не мог и весь до ниточки промок, — вспоминаю я детский стишок.
Мама смеётся и гладит мою «бестолковую» голову:
— Ну, такой большой зайка, допустим! И вот. Он значится, чай пьёт с сушками. Ну, или с чем там ещё? И выкладывает мне все свои беды. Я ему предлагаю раздеться…
— Пере-, — поправляю её.
— Чего? — хмурится мама.
— Переодеться, а не раз-
— Ну, хорошо! Переодеться в чистое и сухое, — соглашается мама.
— Своё? — уточняю.
— Почему? — не понимает она.
— Ну, так Тисман мне свою пижаму давал, — вспоминаю.
Мы, представив большого плаксивого «зайку» в маминой женской пижаме, смеёмся. Вот это экземпляр получается!
— Ну, допустим, у меня есть брат, или бывший муж, от которого что-то осталось.
— Ага, — соглашаюсь я.
— Дальше он пьёт, когда я выхожу. А ему пить нельзя! Он болезный!
— Не болезный он, — говорю я с обидой, — У него просто врождённая непереносимость алкоголя. Такое бывает.
Мама, накрутив мою прядь на палец, насмешливо цокает.
— Конечно, бывает! Я же говорю, все мы не без изъяна, — подтверждает она, — Ну, так вот. Я такая, из туалета возвращаюсь. Глядь, а он лежит посреди кухни. Свернулся калачиком, хлюпает носиком. Пьяненький весь!
— Ну, не правда! Не весь, а частично, — шучу.
— Весь, от лапок передних и до хвоста своего заичьего. Я зайчишку давай теребить.
— Принесли его домой, оказался он живой, — декламирую детский стишок.
— Вот-вот! Живой, только в бессознательном состоянии, — соглашается мама, — Я его значится, на постельку несу…
— Ты несёшь? Ты забыла? Ты женщина! — поправляю её.
— Ой, ну да! Ну, тогда я его прямо так на полу оставлю. Пусть лежит. Принесу одеялку, подушку.
Я вспоминаю, как Марк пересказывал мне, что случилось. Как я отключилась, потом, как он отнёс меня на кровать. Как меня стошнило на его одежду. И ему пришлось снять её…
В маминой версии, «зайчик», укрытый одеялом, досыпает на кухне. А она, заботливо укутав его, идёт в свою спальню. И всё.
— Я даже представить себе не могу, как возможно вот так надругаться над девушкой? Которая пришла к тебе со своим горем! Которая буквально лежит без сознания. И ты, зная это, вершишь своё грязное дело. Ой, фу! — изрекает мамуля.
— Вот и я не пойму, как он мог, — подтверждаю, кусая губу.
— Ну и чёрт с ним, Ульяш! Ну, и что теперь? Жизнь продолжается! — напутствует мама.
— Да, конечно, — шепчу.
От подобного не умирают. Сколько женщин живут, ну и что? Ну, подумаешь, мною воспользовались? Сначала морально унизили. После — физически. Что ещё предстоит испытать?
Мама нежно ведёт ладонью по моим волосам.
— Ничего, — произносит она, — Вырастим, выкормим. Будет хорошим человеком. Не то, что его отец. Стыдоба, да и только!
— Чего? — напрягаюсь всем телом, слегка приподняв лицо от маминых колен.
— Ну чего? — повторяет она, — Говорю, ничего! У него же есть бабка и дед, и вон дядька какой. Богатырь! И братишка двоюродный.
— Мам, — я сажусь на диване, — Ты что? Ты о чём?
— О ребёнке, — растерянно смотрит она на меня.
— Никакого ребёнка не будет, — говорю, глядя прямо в глаза.
Мамин взгляд обретает сочувствие:
— Улечка, солнышко, ну, ты пока на эмоциях. Нужно дать себе время остыть…
— Остыть? От чего, интересно? — отодвигаюсь от матери.
— Ну, — она мнёт свой рукав, — Я понимаю, тебе сейчас больно. Но ведь ребёнок живой. Это ж твой, твой ребёнок! Пойми, ты потом не родишь…
— Прекрати! — отвечаю я жёстко.
— Ну, Ульян! Я ведь думаю на перспективу? Я о тебе думаю, дурочка ты! — стучит она себе по лбу, — Ведь не родишь же сейчас, так останешься с носом. Бездетной останешься, ты понимаешь?
— И что? Мне рожать от насильника? — я не могу поверить в то, что она говорит, — Лишь бы только родить?
— Ну, Марк, он конечно, поступил по-скотски! Никто его не оправдывает и оправдывать не собирается, — мама трясёт головой, — Вот только физически он же нормальный, здоровый мужчина. Не то, что Липницкий твой! Как оказалось. Вот если б не эта история, то и жила бы, не зная.
  
— Прекрасно! Тебе всё равно, от кого, лишь бы внуки? — осуждаю её и встаю.
— Уля! Ну, что ты такая? — всплёскивает мама руками.
— Какая, мам? — восклицаю я.