Измена. По нотам любви (СИ)
— Простите!
Я тяну в себя воздух. Марк Тисман встаёт, словно древний старик, опираясь о мебель:
— Ты можешь меня ненавидеть, Ульян. Я пойму! Но только… Пощади его. Это ребёнок. Ведь он же ни в чём не повинен. Зачем ты с ним… так?
— Не твоего ума дело! — бросаю сквозь слёзы. И вытираю их пальцами, — И вообще! Да с чего ты решил, что он твой?
Марк поправляет одежду. И запах его до сих пор у меня в волосах:
— Потому что, и ты, и я, мы оба знаем это.
— Я тебе не инкубатор, — отвечаю я холодно, глядя перед собой в пустоту, — Хочешь ребёнка, женись.
— На тебе? Да хоть завтра! — в порыве желания делает шаг.
Отступаю:
— С ума сошёл? Марк, ты серьёзно?
Он смотрит растерянно. Точно сдурел!
— Я готов, Уль! Готов стать отцом, мужем. Я буду любить вас обоих. Тебя, малыша. Только прости меня. Только откройся.
— А иначе? — меняюсь в лице, выпуская наружу язвительный жар, — Ты усыпишь меня? Свяжешь? И отвезёшь в ЗАГС насильно?
— Да господи! — цокает Марк, прикрывая глаза.
— Марк, тебе лучше уйти, — говорю, ощущая, как сильно устала.
Эта усталость теперь вечный спутник. Наравне с постоянным желанием писать и плакать.
— Я прошу, не делай этого, Ульяна, — стонет Тисман в последней попытке меня вразумить.
Только я неразумна!
— Отстань! — говорю, — И говори спасибо, что я не заявила на тебя в суд. А могла бы, между прочим!
Покачнувшись, как пьяный, он делает шаг от стола.
— Иногда любовь заставляет нас делать ужасные вещи, — говорит напоследок.
Я хмыкаю:
— Это эпиграф к твоей новой книге?
— Это эпитафия к моей надгробной плите, — медленно, чуть с хрипотцой, произносит Марк Тисман.
И мне не поднять головы, чтобы просто взглянуть на него. Я молчу. Я смотрю в одну точку. И пла́чу.
Глава 38
Кирилл находит меня в переговорной. Где я так и сижу, глядя перед собой. Он, подсев, осторожно трогает меня за плечо:
— Ульяна, вы как?
Я отмираю:
— Нормально.
Слёзы уже высохли. Но внутри меня ступор. Я не знаю, как жить! Всё, во что я верила раньше, разрушено. Внутри меня ребёнок, которого я не хочу. Человек, которому я посвятила всю жизнь, оказался обманщиком дважды. А другой, которому верила, совершил принудительный акт.
Сейчас, вместо женщины, я ощущаю себя просто куклой. Такой вещью, которую все используют. Подтёрся и выкинул! И наплевать, что с ней будет потом.
Мне так больно, так плохо, что и словами не передать. Но, тем не менее, я улыбаюсь Кириллу. Вот уж кому точно не стоит знать о том, что творится в моей личной жизни.
— Простите, Кирилл. Засиделась, — бросаю я взгляд на часы.
— Ничего, — отзывается он, занимая соседнее кресло, — Ульян, а вот этот вопрос об увольнении из «Тисман Паблишинг» — это правда?
Я усмехаюсь:
— Не беспокойтесь, Кирилл. На наше с вами сотрудничество это никак не повлияет. Истории с пчёлами быть! Просто… Наверное, мы перепишем договор. Укажем меня в качестве полноправного владельца идеи.
— Да, это я понял, — он трёт подбородок, — А в целом? Чем планируете дальше заниматься?
Я пожимаю плечами:
— Понятия не имею. Наверное, буду свадьбы снимать. Вернусь, так сказать, к истокам. Ведь я же фотограф.
— Угу, — изрекает Кирилл, — А примкнуть к «ПитерКО» не желаете?
Девчонка внутри меня в этот момент порывается встать и воскликнуть: «О, да! Я так рада! Спасибо! Спасибо!». Но я отвечаю спокойно:
— Это предложение?
Кирилл, поджав губы, кивает.
— Ну что же, тогда я его рассмотрю, — говорю с преувеличенно серьёзным выражением лица.
Он усмехается:
— Ульяна! Я буду очень рад, если вы согласитесь. Такие люди, как вы, нам нужны.
— Какие такие? — смеюсь я.
— С фантазией, — он, подмигнув, подаётся вперёд. И наши локти слегка прикасаются, — А почему вы расстроены так? Из-за увольнения?
Я машу головой:
— Нет. Просто… Всё навалилось! Знаете, какая-то чёрная полоса в жизни. Думаешь, хуже уже не бывает. А оно всё хуже и хуже! И так с каждым днём.
— Ну, за чёрной полосой всегда следует белая, — произносит Кирилл Куликов и толкает меня своим локтем.
— А вы оптимист! — улыбаюсь устало.
— Да и вы оптимистка, — решает напомнить, — Просто даже у оптимистов иногда бывают причины для слёз.
Я вздыхаю:
— Бывают.
— Я вот плакал в своей жизни дважды, — неожиданно делится он, — Первый раз, в седьмом классе, когда меня бросила девушка.
Я встречаю его откровения робкой улыбкой.
— Второй! — продолжает Кирилл, — Когда умер отец.
— О, мне так жаль! — соболезную.
— Да, — усмехается он, — Рыдал, как ребёнок! Хотя мне на тот момент было почти тридцать лет.
Я пытаюсь представить, как плачет Кирилл. Как он снимает очки и трёт веки упругими пальцами. Широкой ладонью заслоняет лицо и трясётся от горя.
— Ну, вот. Я расстроил вас только, — с досадой говорит он, — Придётся исправить ситуацию.
— Как? — поднимаю я брови.
— Ну, — тихо шепчет он, — Есть у меня один метод. Отвернитесь.
— Что? — недоумевающее смотрю на него.
— Отвернитесь-отвернитесь! Всего на секунду, — демонстрирует он всю серьёзность намерений. Знать бы ещё, что последует дальше?
Тем не менее, я выполняю. В конце концов, он — мой будущий босс. И пора бы уже привыкать подчиняться.
— Смотгите! — коверкая буквы, командует он.
Я, повернувшись к нему, замираю. Ведь это уже не Кирилл Куликов. Взрослый мужчина, владелец рекламной компании. Это — мальчишка! Состроивший рожу. Держащий свои, без того лопоухие уши пальцами и тянущий в разные стороны, как лопухи. Под нижнюю губу он засунул язык, отчего та стала больше в два раза. А зрачки смотрят в нос. И всё вместе являет собой нечто среднее между макакой и страусом. Хотя, нет! На страуса он не похож.
Я не могу сдержать смех. Улыбаюсь во все тридцать два! И Кирилл выдыхает, отпустив наконец свои уши. Те не сразу возвращаются на место. И я продолжаю смеяться, зажав рот рукой.
— Начальники так не ведут себя, правда? — смущается он, закрывает ладонью глаза, — Но я добился своего! Вы улыбнулись.
Отсмеявшись, бросаю:
— Спасибо, Кирилл! Или мне теперь звать вас Кирилл Павлович?
— О, нет! Пожалуйста, только не это! — умоляюще хмурит он брови. Очки опускает со лба на глаза, — Я ж не старый! Успею ещё.
На столе органайзеры, низкий стакан и бутылка с водой. Видимо, с прошлых переговоров остались. Я тянусь к ней, глотнуть:
— Помните, вы говорили про возраст Христа?
Кирилл оживляется:
— Помню.
— Я думала, что моё решение уже принято. Но вот сейчас мне предстоит принять одно очень важное. И я правда не знаю, как мне поступить, — от воды стало легче. Но только в желудке. На сердце всё также болезненно и тяжело.
— Я так понимаю, что это не касается вашего увольнения? — щурит глаза Куликов.
Я мотаю головой:
— Нет, это личное. Очень.
— Тогда, — он серьёзнеет, — Могу лишь сказать, что никто не подскажет ответы. Вы сами должны осознать.
— Только как? — я сжимаю бутылку, опять приникаю к прозрачному горлышку.
— Слушайте только себя. И никого кроме. Люди начнут убеждать вас, кто в чём. А вы слушайте только себя, своё сердце, — жестикулирует Кирилл. Прижимает ладонь и стучит по груди.
— А если сердце молчит? — усмехаюсь.
— Ну, тогда ждите знак. Он непременно последует.
— Знак? — я смотрю на него, — Вы серьёзно? Я думала, женщины верят в подобное. А мужчины не так суеверны.
— О! Мужчины куда суевернее женщин! Поверьте мне, — тихо смеётся Кирилл, — Знали бы вы, как они ведут себя, когда открывают бизнес?
— Да что вы? — склоняю лицо в любопытстве узнать.
Кирилл, повернувшись ко мне и закинув одну ногу на другую, принимается с жаром рассказывать:
— Вот был у меня один знакомый в Питере. Так он, представляете, прежде, чем бизнес открыть, огорошил. Говорит — мне, мол, нужен петух! Исключительно чёрный.