Под завесой страха

— Меня это устраивает. Когда я получу свое разрешение?
— Я передам деньги комиссару полиции, который оформит документ. Вы получите его через два дня.
— Большое спасибо, месье. Я буду с деньгами в кафе к двум часам дня.
Сообщив обо всем дочерям, я попросила их сопровождать меня на встречу. Это было огромным риском — согласиться встретиться с незнакомцем в кафе. Я подвергала свою жизнь опасности.
  
Перед выходом я надела хиджаб. На этот раз я была довольна, что он на мне. Затем мы с дочками сели в такси. Таможенник ждал нас за столиком в кафе, покуривая сигарету.
— Не хочу задерживаться. Мне необходимо знать, будет ли разрешение, которое вы мне достанете, действительно соответствовать всем требованиям. Я хочу иметь гарантию, что смогу вместе с обеими дочерьми выехать из страны.
— Не беспокойтесь! Я не в первый раз делаю такие документы. Назовите мне имена и даты рождения дочерей, координаты вашего мужа, и все будет улажено за пару дней.
Я сообщила ему необходимые сведения. В следующий понедельник мне предстояло позвонить ему, чтобы узнать, где можно будет забрать поддельный документ.
— Я вам доверяю. В любом случае другого выхода у меня нет. Вы — моя последняя надежда.
Я отдала ему двадцать тысяч французских франков — почти всю сумму, которую собиралась взять с собой во Францию. Но, даже оставшись почти без денег, я не отказалась бы от своего плана: наша свобода была бесценна. Я заберу с собой все драгоценности, чтобы было на что потом жить.
Гордые своим поступком, мы с легким сердцем вернулись домой. На всякий случай я напомнила дочерям, что радоваться еще слишком рано.
Мои родители уже вернулись, поэтому Абдель хотел, чтобы я как можно скорее пошла к ним и поговорила о дарственной на дом. Я не могла больше тянуть с исполнением своего обещания. В противном случае я рисковала вызвать подозрения или гнев мужа. Родители ждали меня на следующий день с утра.
Едва надев хиджаб, я сразу же почувствовала, как мне не хватает воздуха. То же ощущение у меня было, едва я оказывалась рядом с матерью: у нее был дар душить меня. Она всегда находила слова, ранящие меня в самое сердце.
— Все ли хорошо у вашей милой парочки? — иронично поинтересовалась она сладким голосом. — Хочешь рассказать нам еще о каких-то несчастьях, чтобы вызвать к себе жалость?
— Нет. Меня послал Абдель, чтобы посоветоваться с вами по поводу моего дома.
— Твоего или вашего дома? — перебила она, не дав мне времени объяснить.
— Это и есть причина моего сегодняшнего посещения. Он хочет, чтобы я переписала дом на него, сделала ему дарственную.
— Это с чего бы вдруг? Ты его чем-то огорчила? Он не чувствует себя там хозяином? Если так, твой отец будет недоволен.
— Мама, я не сделала ничего плохого. Три дня назад он сказал мне переписать дом на его имя и с тех пор требует этого ежедневно. Я настояла на том, чтобы спросить вашего мнения. Что вы об этом думаете?
— Ответь ему, что дом принадлежит вам обоим и какой-то там клочок бумаги ничего не меняет. Ты должна устроить все так, чтобы Абдель чувствовал себя там хозяином, иначе отец очень строго с тебя спросит.
— Мне бы хотелось, чтобы вы сами объяснили ему это. Если это попытаюсь сделать я, он может разнервничаться и выйти из себя. И будет способен на самые ужасные поступки.
— Прекрати свое нытье! Абдель прекрасный муж и отец семейства. Он хорошо обращается с дочерьми и, кстати, ни разу не упрекнул тебя, что ты подарила ему их, а не сыновей. Любой на его месте так бы и поступил. Тебе очень повезло с ним, пойми это наконец! Но ты же не в состоянии признать, что Всевышний дарует тебе такие блага. Успокой своего мужа! Скажи ему, что все, что принадлежит тебе, принадлежит и ему тоже! Хорошая, праведная мусульманка не владеет ничем; она сама принадлежит мужу.
Что же нам, мусульманским женщинам, остается? Ничего! Только глаза, чтобы плакать…
Я вернулась домой. Сердце у меня сжималось при одной мысли, что придется передать мужу мой разговор с матерью.
Войдя, я смогла наконец освободиться от покрывала — просто невыносимого при жаре в сорок пять градусов. Как воспримет все это Абдель? Я очень боялась, так как знала, на что он способен. Звук ключа, который поворачивается в замочной скважине, возвестил о его приходе. Наступил критический момент.
— Самия, я хочу поговорить с тобой наедине и без твоих охранников, — приказал он вместо приветствия.
Он толкнул меня в спальню. Я поняла: что-то произошло, и забилась в угол, как маленькая перепуганная девочка.
— Я знаю, что твои родители отказали мне в дарственной на дом. Неужели они воображают, что я столько лет терпел тебя только за красивые глаза? Слушай меня, грязная шлюха! Если ты оставишь дом себе, я с тобой разведусь. Я брошу тебя к порогу родительского дома, и ты там будешь как высохшая дохлятина в пустыне. Если ты подаришь мне дом, я останусь с тобой, а послушаешь их, так мразь вернется к мрази!
Стоило мне услышать эти слова, как кровь прилила к лицу. Я вскочила на ноги. В первый раз я чувствовала себя сильной и способной свернуть горы. Я могла дать отпор своему мужу!
— Я не мразь, и мои родители — тоже! — заявила я, глядя ему прямо в глаза. — Если ты хочешь уйти, — на здоровье, скатертью дорога! Лучшего, чем развод с тобой, и желать невозможно.
Глаза его налились кровью, он ударил меня так сильно, что я оказалась на полу. Он схватил меня за горло, его руки сжимались, сжимались… Я отбивалась, не в силах позвать на помощь. Я задыхалась и чувствовала, что силы покидают меня. Внезапно открылась дверь. Нора бросилась на отца, чтобы оттащить его от меня, но ее усилий оказалось недостаточно. Тогда она убежала на кухню и вернулась с огромным ножом в руках.
— Вставай! Или я убью тебя! — крикнула она сквозь слезы очень решительным тоном.
Абдель разжал руки. Я кашляла и задыхалась. Мне было трудно восстановить дыхание. Не было сил даже пошевелиться.
— Слушай меня в последний раз, — произнес он голосом, переполненным злобы. — Я больше не в состоянии тебя контролировать. А твоих дочерей и того меньше. Ты исчадие Сатаны, и мой долг — оставить тебя. Но перед этим я должен очиститься! Ты в течение стольких лет заставляла меня думать, будто я отец твоих двух ублюдков. Я снимаю с себя всю ответственность за них и трижды отрекаюсь от тебя. Ты отвергнута, отвергнута, отвергнута! С этого мгновения ты мне больше не жена! Ты мне больше не принадлежишь. Более того, если хочешь получить свободу официально, ты и твое семейство должны выплатить мне компенсацию за все испорченные годы, в течение которых я заботился о тебе.
* * *
В мусульманских странах, когда муж хочет избавиться от жены, ему достаточно лишь трижды отречься от нее. Тогда она будет считаться разведенной, и с того мгновения за нее никто не несет ответственность.
В мгновение ока Абдель запихнул в большой рюкзак свою одежду, личные вещи, деньги, драгоценности — короче говоря, все ценное, что только смог найти в доме. Перед выходом он в последний раз посмотрел на Нору и злобно прошептал:
— Ты и твоя сестра мне больше не дочери, вы — два ублюдка!
Он уже собирался выйти, но Нора удержала его за рукав.
— Я горжусь тем, что я не твоя дочь! Уж лучше быть ублюдком! Уверена, что Мелисса думает точно так же! — выкрикнула она, плача от ярости.
Абдель вышел, и я от всего сердца понадеялась, что больше его не увижу.
Нора успокоила меня и помогла собраться с силами. Вся моя смелость улетучилась. Меня мучил стыд. Отвергнутая женщина в моей стране — женщина конченая. Она больше никому не принадлежит и поэтому будто не существует.
  
Собравшись с мыслями, я позвонила родителям, чтобы рассказать о своем злоключении. Те сразу же поспешили к нам.
Отец был потрясен и очень зол на меня. Он приказал девочкам выйти из кухни, так как не хотел, чтобы они слышали наш разговор.
— В семье Шарифф развод невозможен! Я не хочу, чтобы из-за твоих ошибок мои седины были покрыты позором! Я не хочу, чтобы ты позорила семью! Ты пойдешь к Абделю и попросишь его вернуться. Если надо, отдашь ему дом. Я хочу, чтобы он принял вас всех назад.