Порох непромокаемый (сборник)

Это было очень обидно — видеть, как у тебя из-под носа беспардонно умыкнули сокровище.
«Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а наклейка будет в его коллекции», — думал я, моргая по-лягушачьи.
Мне хотелось застрелиться и умереть. Чтобы этот подлец Щелчков, когда меня похоронят, пришел на мою могилу и, рыдая, сказал. Прости, сказал бы Щелчков. Я был жадиной и нахалом. Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а спичечный коробок с ракетой я присвоил себе. И тут он достает коробок и кладет на мою могилу. Я жду, когда он уйдет, и тихонечко, чтобы никто не видел, быстро вылезаю из-под земли. Кладу коробок в карман и уплываю на плоту в Африку.
  
— Так, несанкционированная торговля! — Голос прогремел будто с неба. — Ваши документики, гражданин.
Я вздрогнул от неожиданности. Рядом с нами, красношляпый, как мухомор, вырос хмурый милиционер с дубинкой. Он жевал свой могучий ус, а его казенный полуботинок выбивал на асфальте дробь.
— Чего там с ними миндальничать. За руки, за ноги и в тюрьму. Правильно, товарищ Гаврилов?
Хмурый милиционер обернулся. Мы со Щелчковым тоже. Тощегрудый огуречный торговец, тот самый, чей предательский огурец заставил меня усомниться в порядочности отдельных личностей, улыбался милиционеру благостно. Ноги его были обуты в спасенные нами валенки, рабочий халат распахнут. На груди по горбушкам волн плыли лодочки, киты и русалки.
— А у вас, гражданин Ухарев, советов никто не спрашивает.
— Я чего — я ничего. Развели, говорю, спекулянтов на свою голову. Тюрьма по ним плачет, баланда стынет.
Тощий в валенках втянулся в толпу.
Хмурый милиционер вздохнул и вернулся к своим баранам.
— Ваши, гражданин, документы, — повторил он, глядя на старичка. Веснушки на курносом милицейском носу заалели, как на болоте клюква, — из-за низкого скоса крыши выплыло весеннее солнце.
— Имеются, а как же, мы ж понимаем. — Старичок ничуть не смутился, а напротив — заулыбался весело. — Даже солнце, — показал он на солнце, — живет по установленному закону. Восход тогда-то, заход во столько-то. А уж мне, старому человеку, без закона нельзя никак. Вам паспорт? Или справочку из собеса? Вы штопкой, я извиняюсь, не увлекаетесь? А то грибок, пожалуйста, в виде лампочки. Очень нужная в домоводстве вещь. И шурупчики для мелкой работы... — Тут старик подскочил на месте и схватился руками за голову. — Ну конечно! Как я сразу не догадался! — Он поднял с газеты стакан и завертел им перед носом милиционера. — Стакан дорожный складной гэдээровский со специальным зеркальцем для бритья. Мечта всякого культурного человека...
Милиционер мотнул головой и почесал себе за ухом дубинкой.
— Вы мне это... — сказал он строго. — Вы мне уши, в смысле зубы, не заговаривайте.
— Что вы, что вы. — Старичок поклонился. — Вот, пожалуйста, мои документы.
И летучим движением руки он поднял с земли коробок с ракетой и протянул его стражу порядка.
Тот повел себя как-то странно. Не кричал, не топал ногами, а поднес коробок к глазам и вяло зашевелил губами. Затем отдал коробок владельцу, козырнул и сказал: «Порядок».
И тут над рыночными рядами пронесся звериный рык. Люди втянули головы. Рык превратился в стон, затем в глухие жалобные похрюкивания.
— Посторонись! — Прореживая толпу дубинкой, усатый милиционер Гаврилов уже двигался к источнику шума. — В чем дело? Почему крик?
— Грабеж среди бела дня. — Толстый дядька в кровавом фартуке терся крупной щекой в щетине о свисающую баранью ногу. Брови и глаза его были грустные. — Я присел завязать шнурок, ну, секунда, ну, пять от силы, и, па-а-жал-ста, — украли свиную голову. У Кляпова голову не украли, у Тумакова голову не украли, у Ухарева огурцы не похитили, а у Бегонии — пожалуйста, хить?
— Протокол... Свидетели... Есть свидетели?
Милиционер обвел глазами толпу, постукивая карандашиком по планшету. Задержался взглядом на подозрительной старушке с усами, выхватил зрачком из толпы инвалида на железной ноге. Но ничего похожего на свиное рыло не обнаружил.
Среди шума и поднявшейся суеты мы забыли про коробок с ракетой, а когда вспомнили и вернулись к стене, там уже никого не было. Старичок бесследно исчез, и ракета на коробке тоже.
  
Глава четвертая
 
ПОДВИГ ХУЛИГАНА МАТРОСОВА
 
С рынка мы возвращались молча. Молча перешли через мост, молча повернули на набережную, миновав молчаливых сфинксов. Я угрюмо посматривал на Щелчкова, он угрюмо посматривал на меня, видно, чувствовал, как кусает совесть.
Если я когда-нибудь и сержусь, это длится ну час от силы. На этот раз мое сердитое состояние продолжалось ровно двадцать минут. Я уже собрался остановиться и протянуть товарищу руку дружбы, как из-за толстого ствола тополя, потеющего на теплом солнце, вылезла сначала нога, затем весь хулиган Матросов.
— Какие люди! Какая встреча!
Вразвалку, людоедской походкой он медленно шагнул нам навстречу и грудью загородил дорогу. Следом из-за того же дерева вышли Громилин с Ватниковым и начинающий хулиган Звягин. С наглыми улыбочками на лицах они встали за спиной атамана.
— Хе-хе, мордобой заказывали? — скаля зубы, сказал Матросов.
Хулиганы Громилин с Ватниковым идиотски загоготали. Начинающий хулиган Звягин схватился за свой впалый живот.
Мы насупились и ждали, что будет. Хотя ждать было особенно нечего; встречи с хулиганом Матросовым кончались известно чем.
Вообще, хулиган Матросов был злым гением нашей улицы. Из школы его выперли в третьем классе за сожжение новогодней елки. Родители на него махнули рукой, милиция смотрела сквозь пальцы. Иногда его, конечно, ловили, приводили в детскую комнату, но терпения у тамошних воспитателей хватало часа на два; а потом его выпроваживали обратно.
Про подвиги его ходили легенды. К примеру, прошедшим летом на спор с хулиганом Ватниковым он совершил глубоководное погружение в бочку с квасом у кинотеатра «Рекорд». Влез на бочку, откинул крышку и нырнул туда в чем мать родила. Очередь, конечно, заволновалась, тетка-продавщица занервничала. Когда на шум явился милиционер, Матросов уже сидел на крыше углового четырехэтажного дома и поплевывал с нее на прохожих. Из ближайшего отделения милиции прибежали два десятка милиционеров и через парадные и черные лестницы бросились его обезвреживать. Внизу, конечно, не остался из них никто, всем, конечно, хотелось совершить геройское задержание лично. Так вот, хулиган Матросов, чувствуя, что пахнет баландой, как какой-нибудь акробат в цирке, по хлипкой водосточной трубе в три секунды спустился вниз, у Громилина стрельнул папиросу, у Ватникова прихватил огоньку, потом вежливо помахал всем ручкой и прыгнул в отходящий трамвай.
Историй таких, как эта, про Матросова рассказывали десятки.
Вот теперь и мы со Щелчковым вляпались в очередную из них. И похоже, что в роли жертв.
— Ватников, папиросу!
Не убирая с лица улыбки, Матросов выставил над плечом два пальца — средний и указательный; Ватников достал папиросу и вставил ее между пальцами предводителя. Тот сунул отраву в рот и, жамкая, приказал:
— Огня!
Громилин развел руками; Звягин завозился в карманах, вытащил горелую спичку, но больше ничего не нашел.
— Огня! — повторил Матросов.
— Нету! — ответил Ватников. — Мы ж, когда бачки поджигали, полный коробок счиркали.
— Плохо, — сказал Матросов. — А ты пацанов спроси. Может, они курящие?
— Да уж, эти курящие, у этих на роже видно.
Ватников обогнул Матросова и медленно направился к нам.
  
— Значит, так, — сказал он, приблизившись. — Кто тут из вас курящий?
— Мы не курим, — сказал Щелчков; зубы его выстукивали морзянку.
— Они не курят, — сказал Матросов. — Наверное, пацаны — отличники. Звягин, ты у нас самый умный. Ну-ка, спроси отличников что-нибудь из школьной программы. С трех раз не ответят — устроим им проветривание мозгов.