Порох непромокаемый (сборник)

— Всю жизнь здесь огурцами торгую, а такого чудного дела... — шепелявил он, тряся папиросой и частями своего тщедушного организма. — Бегония, генацвали, вах! Ты про бумеранг знаешь?
Толстый дядька за прилавком с мясопродуктами кончил колдовать зубочисткой и нехотя повернулся к тощему.
— Ась? — спросил он коротко, по-восточному.
— Видишь пацана с валенками? — Тощетелый показал на Щелчкова. — Это тот самый валенок, который с того мужика свалился, которого ты за шкирку тряс, который ты за крышу забросил.
  
— Не-э-эт, этот не тот, тот один был, а этот два, — ответил тощему толстый.
— А ты спроси у этого пацана, тот он или не тот. — Тощий обошел бочку и, пожевывая свою папиросу, вприплясочку направился к нам. По пути он выудил огурец из бочки и заложил его себе за правое ухо.
Щелчков вынул валенки из-под мышки и убрел за спину. На всякий случай, чтобы не отобрали.
— Первый, говоришь, ряд? — Верзила подошел к нам. — Фамилия, говоришь, Кочубеев? — Тощий переломился в поясе, и голова его вместе с кепкой оказалась за спиной у Щелчкова. Щелчков съежился; с огурца, который прятался у верзилы за ухом, капало ему на затылок. — Бегония, это тот! — закричал он вдруг, словно резаный. — Я же говорю: бумеранг. Ты его туда, он — обратно. И еще с собой приятеля прихватил.
Вокруг нас уже толпились зеваки.
Длинный выдернул из человеческой гущи какого-то тугоухого дедушку и орал ему, размахивая руками:
— Витька-то наш, слышь, приболел — может, съел чего-нибудь несъедобное, может, кильку, может, ватрушку, может, голову себе отлежал, когда ночевал на ящиках. Ну а этот, ну которого валенок, заявился, понимаешь, как хорь, и раскладывается на Витькином месте...
— Ёршики, они для навару, — кивал ему тугоухий дедушка, и в голове у него что-то скрипело.
— Я ему говорю: погодь. — Тощетелый поменял слушателя и рассказывал уже какому-то инвалиду на самодельном металлическом костыле. — Это что же, говорю, получается: для того Витёк травился гнилой ватрушкой, чтобы всякий залетный хорь покушался на его законное место? И бумажку, говорю, мне не тычь, человек, он, говорю, не бумажка, даже если у него бюллетень. Крикнул я тут Вякина с Тумаковым, крикнул я тут Бегонию...
— Который? Этот? С прыщом? Или длинный, который в кепке?
— Ворюгу поймали... двух. Один на шухере стоял, на углу, другой колеса с автомобилей свинчивал. А эта бабка, вон та, с корзиной, на Таракановке этими колесами спекулировала...
— Бабку они с балкона скинули, хорошо, был первый этаж...
— Против ветру оно конечно, против ветру только в аэроплане...
Скоро все это мне надоело. Народ нервничал и ходил кругами, болтая всякую чепуху. Инвалид уже размахивал костылем, выбирая из толпы жертву. Тугоухий дедушка улыбался; он рассказывал, как солить треску. Тощий, одна нога босиком, державу в руке лохматый полуботинок и объяснял на живом примере особенности полета валенка. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то громко жевал батон. Тихая, убогая собачонка болталась у жующего под ногами и слизывала с асфальта крошки.
Я тыкнул Щелчкова в бок, но это уже был не Щелчков, а какой-то гражданин в шляпе. Он странно на меня посмотрел, но тыкать в ответ не стал — наверное, не хотел связываться.
Щелчков куда-то исчез и объявился только через минуту; в руке у него был огурец, зато валенков почему-то не было.
— Я его у кощея выменял. — Он ткнул огурец мне в нос. — На валенки, пропади они пропадом. На, кусай половину.
— Не буду, — сказал я, морщась. — От него ухом воняет.
— Как хочешь, — сказал Щелчков и сунул огурец в рот.
Сунул и тут же вынул.
  
Глава третья
 
СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК С РАКЕТОЙ
 
У стенки на газетной подстилке лежал скромный спичечный коробок с космической ракетой на этикетке.
Коробок лежал не один. Рядом с ним на той же газете расположились, тесня друг друга, кучки гвоздиков, шайб, шурупов, маленькие моточки проволоки, лампочки со сгоревшей нитью, горка пластиковых пробок от бутылок из-под шампанского, заводная курочка-ряба, мутный полосатый стакан, деревянная подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста и прочие чудеса и диковины.
Но ни Пушкин, ни железный свисток нас не интересовали. Мы видели одну лишь ракету, ласточкой летящую среди звезд. И гордую надпись «СССР» на ее красивом боку.
У Щелчкова такой этикетки не было. Были с Белкой и Стрелкой, с первым искусственным спутником Земли, с Циолковским было четыре штуки, а вот просто с ракетой не было. И у меня не было.
Я бросился к коробку первым. Шаг у меня был шире, и руки длиннее, чем у Щелчкова, на целых два сантиметра. Я расставил руки крестом, заслоняя от Щелчкова газету. Я забыл, что такое дружба. Я забыл, что он мой сосед и мы сидим с ним за одной партой. Я забыл, что я ему должен за три контрольные по русскому языку. Я забыл, что прошедшим летом брал у него сачок и удочку. Я забыл, где я живу. В каком городе и на какой планете.
Я забыл свое имя. И отчество и даже фамилию. Я помнил только одно. Дома в коробке из-под зефира хранится мое сокровище. Моя коллекция спичечных этикеток. В двух тонких тетрадках в клеточку. Которую я собирал полгода. По урнам, улицам, по дворам, выменивал у друзей-приятелей, выпрашивал у знакомых и незнакомых. И в этой моей коллекции не хватает самого главного — маленькой наклейки с ракетой.
Звезды на наклейке вдруг ожили и замерцали, как в настоящем небе. В иллюминаторе ракетного корабля появилось человеческое лицо и подмигнуло мне добрым глазом. Или это мне показалось сдуру?
— Чем, ребята, интересуетесь? — раздался голос непонятно откуда. — Стаканом? Курочкой-рябой? Есть шурупчики для мелкой работы, «пусто-пусто» из домино, графин...
Меня как в сугроб воткнули. Или окатили водой. Я резко повертел головой и уперся глазами в стену. У стены сидел старичок. Я палец собственный готов был отдать на съедение — только что у стены никакого старичка не было.
— С легким паром, — сказал я нервно. И добавил: — Спокойной ночи.
— Вот лампочка, — продолжал старичок, — вещь в хозяйстве совершенно незаменимая. Любая мама спасибо скажет. Применяется для ручной штопки. Вот вроде бы обыкновенная пробка от бутылки из-под шампанского. А надеваешь ее на ножку стула, и на паркете ни единой царапины. Не пробка — настоящее чудо. А этот стакан, видите? — Старичок подхватил с газеты мутный полосатый стакан, поставил его себе на ладонь и другой ладонью прихлопнул. Ладони сложились плотно; стакан куда-то исчез. — Фокус-покус. — Старичок рассмеялся. — Ловкость рук и никакого мошенничества. — Старичок приподнял ладонь. На руке я увидел кольца, уложенные одно в другое. — Сделано в ГДР, — сказал он, переворачивая бывший стакан кверху дном. — А в придачу еще и зеркальце. — Старичок показал нам зеркальце. — Выпил, стакан сложил и смотри, какой ты весь из себя красивый.
— Ко... ко... ко... — зазаикался Щелчков, оттеснив меня плечом в сторону и не отрывая взгляда от коробка.
— «Ко... ко... ко...»? — улыбнулся дедушка. — Вы имеете в виду курочку-рябу или спичечный коробок с ракетой? Вижу, вижу, что не курочку-рябу, а коробок. Хотите знать, сколько я за него возьму? Все зависит от покупателя. Иному не отдам и за рубль, а иному и без денег не жалко.
Старичок внимательно посмотрел на Щелчкова. Тот топтался со своим огурцом, зажатым в кулаке, как граната. Наверное, огурцу было больно, крупные соленые слезы катились у него по щеке и падали на пыльный асфальт. Видя такое дело, старичок пожевал губами.
  
— Ладно, ладно, уговорил, сдаюсь. Значит, так: ты мне — огурец, я тебе — коробок с ракетой. Если ты, конечно, не возражаешь. Огурец — продукт положительный, улучшает пищеварение организма. Особенно, когда натощак.
Он взял двумя пальцами огурец, повертел его так и этак, лизнул, посмотрел на свет, поскреб огурцом о стенку и, видимо, не найдя дефектов, убрал огурец в карман.