Порох непромокаемый (сборник)

Начинающий хулиган Звягин вышел из-за плеча Матросова. Он яростно наморщил лицо, отчего оно стало похоже на грушу из сухофруктов.
— Если два пацана, — начал он свой длинный вопрос, — поставили три фингала двум другим пацанам, а те, которым они эти фингалы поставили, первым двум поставили на один фингал меньше, спрашивается, сколько осталось неподбитыми у них у всех глаз?
  
Быстрее всех сосчитал Матросов, хотя вопрос был обращен не к нему.
— Один, — сказал он, ковыряя в носу. — Пять отнять четыре будет один.
— Три, — сказал я секундой позже. — Не подбитыми остались три глаза.
— Ясно, три, — подтвердил Щелчков.
Лицо у хулигана Матросова сделалось табачного цвета.
— Это как это? — Он опасно взглянул на Звягина. — От пяти, — он поднял пять пальцев, — отнять четыре... — Матросов загнул четыре. — Будет... — Он долго смотрел на палец, оставшийся после операции вычитания, и медленно шевелил губами. Лицо его расплылось в улыбке, из табачного превращаясь в розовое. — Один! — Он торжественно поднял палец, потом сложил из кулака фигу и покрутил ею у меня перед носом. — Накось выкуси, математик. А теперь проверим ответ на практике.
Матросов поплевал на кулак. Я напрягся, ожидая удара. Сзади сипло, как натруженный чайник, мне в затылок дышал Щелчков. Рука моя, не знаю зачем, сунулась в карман брюк.
И сразу же нащупала коробок. Откуда он там взялся, не понимаю. Пальцем я погладил наклейку.
  
Глава пятая
 
ПОХИТИТЕЛЬ СВИНОГО РЫЛА
 
Только я это сделал, как сверху, с необхватного тополя, под которым мы все стояли, посыпались какие-то щепочки и прочий древесный вздор. Ветки наверху заскрипели.
Мы разом подняли головы.
Метрах в четырех над землей из рогатины раздвоенного ствола на нас глядело свиное рыло.
От этого угрюмого взгляда в голове моей стало пусто: оттуда выдуло и память о коробке, чудесным образом объявившемся у меня в кармане, и о коварном хулигане Матросове, и вообще обо всем на свете. На всякий случай я зажмурил глаза. Когда я их наконец разжмурил, вокруг стояли тишина и покой. Топот хулиганской четверки делался все тише и тише, и скоро затих совсем. Значит, от Матросова мы отделались. Оставалось свиное рыло.
Прикрывая руками голову, я с опаской взглянул наверх.
Рыло никуда не исчезло; молча пялилось на нас с высоты, и совершенно неясно было, какие мысли у него на уме. Так оно смотрело, молчало, потом сказало очень знакомым голосом:
— Ребята, это я — Шкипидаров. Снимите меня отсюда, я уже всю задницу отсидел!
Сзади зашевелился Щелчков.
— Какой же ты Шкипидаров, — сказал он, выступая вперед. — У Шкипидарова лицо не такое. И вообще, Шкипидаров рыжий.
— Шкипидаров я, Шкипидаров, — не унималось свиное рыло. — Это я от погони спрятался.
Вплотную подойдя к дереву, Щелчков задумчиво поскреб по стволу.
— Голос будто похожий, — сказал он, сощурив глаз. — Но лицо... — Он снова задумался. Потом хитро посмотрел на меня, подмигнул и спросил у рыла: — Слушай, если ты Шкипидаров, ответь-ка мне тогда на вопрос: в пятницу в школьной столовке сколько ты съел пирожков на спор с Барановым и Козловым?
— Одиннадцать, — ответило рыло. — Шесть с мясом и пять с повидлом.
Все правильно. Мы со Щелчковым переглянулись.
— Как же ты так забрался, — спросил Щелчков, — что слезть обратно не можешь? И почему у тебя другое лицо?
— Это у меня не лицо. Лицо мое — оно вот... — Из-за рыла высунулась рука, подвинула рыло в сторону, и мы увидели лицо Шкипидарова, все в солнечных апрельских веснушках. — А как на дерево забрался, не знаю. Думал, за мной погоня.
— Интересно, — сказал Щелчков, — а не то ли это самое рыло, которое на базаре стыбзили? Шкипидаров, а Шкипидаров? Скажи честно, ты его стыбзил?
Я внимательно пригляделся к рылу. Может, то, а может, не то. Рыла они рыла и есть, все на одно лицо. Сонными заплывшими глазками оно глядело за Египетский мост. Я украдкой проследил его взгляд, но подозрительного ничего не заметил.
На дереве сопел Шкипидаров.
— Ладно, — сказал Щелчков. — Мне без разницы — стыбзил или не стыбзил. Если бы не твое рыло, мы так просто от Матросова не отделались бы. — Он стащил с себя форменный пиджачок с чернильными разводами на кармане. — Шкипидаров, ты видел когда-нибудь, как работают пожарные на пожаре? Как они спасают людей с горящих этажей зданий? Не видел? Сейчас увидишь. — Щелчков протянул мне край своей снятой с плеча одежки; сам взялся за другой край, второй рукой ухватившись за воротник. Я проделал то же самое, что и он. — На-а-тягиваем! — сказал Щелчков. Что есть силы мы натянули куртку. — Эй, там, наверху! — крикнул он сопящему Шкипидарову. — На счет «один» — прыгай. — И, не медля, повел отсчет: — Три, два...
Наверху затрещали ветки. Хриплый голос Шкипидарова произнес:
— Так нечестно, считай помедленнее.
Щелчков не слушал, он продолжал считать. — Один на ниточке... Один.
Мы зажмурились.
Что-то быстрое и тяжелое, как булыжник, просвистело мимо наших ушей, потом ударило по натянутой куртке, отскочило и, перелетев парапет, бухнулось в текучую воду.
В страхе мы открыли глаза.
— Шкипидаров! — крикнул Щелчков, и мы бросились к чугунному ограждению. Крупные круги на воде и разводы потревоженной мути — это все, что мы увидели на поверхности.
— Шкипидаров! — закричали мы оба, вглядываясь в равнодушную воду.
Со дна выскочил зеленый пузырь, подержался с две секунды на воздухе, затем лопнул с издевательским звуком.
Я невесело смотрел на Щелчкова. Тот вздохнул и потупил взгляд.
— «Так работают пожарные на пожаре», — ядовито передразнил я его.
— Ну не рассчитал, ну бывает, — вяло стал оправдываться Щелчков. — Я ж не думал, что он будет такой... упругий... Это все пирожки, которыми он в пятницу обожрался.
— Из-за нас человек утоп, а ты мне про какие-то пирожки!
— У-ю-ю!.. — послышалось за нашими спинами.
Мы растерянно обернулись. Лица наши на мгновенье застыли, потом вытянулись, словно резиновые. Ноги стали прыгучими, как пружины. Щелчков подпрыгнув и подбежал к тополю. Я — за ним.
С оттаявшей полоски земли между тополем и плитами набережной на нас смотрели два ошалелых глаза. Облупленный веснушчатый нос жалобно посапывал между ними.
— Жив, утопленник, даже не покалечился. — Щелчков внимательно разгадывал Шкипидарова. — Мы же думали, ты на дне. Мы же думали, тебя рыбки кушают. Погоди... — Щелчков вдруг нахмурился и посмотрел на Шкипидарова исподлобья. — Если утоп не ты, то кто же тогда утоп? Кто же тогда в воду-то бухнулся?
Я, прищурившись, посмотрел на небо. Солнце не стояло на месте, оно тихо уплывало на запад за далекий Калинкин мост.
«Интересно, который час?» Я вдруг вспомнил, что еще не обедал. Щелчков, наверное, подумал о том же.
— Дяденька! — прокричал Щелчков незнакомому рыболову с удочкой, расположившемуся неподалеку у тумбы. Рыболов был лысый, как яйцо; локоть уперев в парапет, он подергивал бамбуковое удилище и уныло смотрел на воду. — Сколько времени, скажите, пожалуйста.
Откуда этот рыболов появился, за заботами мы так и не поняли. Набережная была, вроде, пустая. Лишь у тумбы, где он стоял, лежала старая зеленая шляпа, и из нее показывала нам зубы маленькая рыбка-колюшка.
Дяденька с удилищем вздрогнул и косо посмотрел в нашу сторону. В его лысине отразилось солнце и, слепя, ударило нам в глаза.
Мы так и не дождались ответа. Рыболов вдруг забыл про нас и, резко подсекши леску, потянул удилище на себя. Судя по играющим желвакам и всей его напряженной позе, клюнуло что-то крупное. Он уперся в тумбу ногой и в каком-то нечеловеческом развороте выбросил добычу на берег.
  
Мы смотрели на чудо-рыбу. Мертвыми свинячьими глазками чудо-рыба смотрела на нас. Со сморщенного свиного уха свисала мокрая спортивная шапка.
Шкипидаров, увидев шапку, моментально порозовел и развеселился. Он кинулся к свиной голове и сорвал с нее головной убор.