Порох непромокаемый (сборник)

— Разыскивала, — вдруг поправил его капитан. — Практически он в наших руках.
— В ваших руках? Вы уверены, что он — это он, а не его резиновое подобие?
— Уверен, — ответил капитан Жуков. — Завтра в двенадцать-ноль-ноль он будет на чемоданной фабрике. Между прочим, там-то и изготовлялись копии вашего генератора и туда же переправлялись ломаные — чинить. Только ради всего святого, это агентурные сведения, поэтому просьба — не разглашать.
  
— Я буду молчать как рыба.
— Все, товарищи. — Капитан Жуков поднялся. — Главное мы теперь знаем. Из школы будем расходиться по одному: сначала школьники, за ними — взрослые.
Я поднял руку.
— Вопрос можно? Экскурсия на чемоданную фабрику с этим... ну, тем, что завтра... как-нибудь связана?
— Постой-ка. — Капитан Жуков нахмурил брови. — Я разве не говорил? Это одна из основных частей всей завтрашней операции. Экскурсия отвлечет их внимание, а дальше... — Он замер на половине фразы и пристально посмотрел на меня. — Это уже моя забота, что будет дальше. И вообще, Филиппов, что-то ты под вечер разговорился.
22
Первое, что я увидел на чемоданной фабрике, — это фуражку дяди Пети Кузьмина, нашего соседа по квартире. Он стоял в проходной на вахте, загораживая шинелью вход. Лицо его было строгое, а шинель застегнута на все пуговицы. Меня он, кажется, не узнал.
— Экскурсия, говорите? Сейчас разберемся, какая у вас экскурсия.
Он сунул руку в окошко своей каморки и вынул телефонную трубку.
— Софья Павловна, это вахта. Кузьмин говорит. Соедините меня с режимом. Егор Петрович? Здравия желаем, Егор Петрович, это Кузьмин говорит, с вахты. Экскурсия тут у меня, школьники. Бумага есть. Печать тоже. Почему не пускаю? Дак бумажку ж можно того — подделать. Школьники же, хулиганье — запросто печать из резинки бахнут. Одни? Почему одни. Длинный с ними такой, в очках, говорит, что ихний директор. Значит, пускать? Ну так я пускаю.
— Так. — Дядя Петя обвел нас суровым взглядом. — Почему не по росту? Всем выстроиться по росту. И руки из карманов убрать. — Он накинул на нос очки и стал изучать список. — По списку двадцать пять человек, а в наличии... — Он пальцем пересчитал наши головы. Когда он дошел до меня, что-то в его глазах такое блеснуло, а может, это мне показалось.
— Кто старший? — сказал он пряча в карман бумажку. — Пусть пройдет в эту комнату на инструктаж. У нас особое производство, это вам не какой-нибудь щетинно-щеточный комбинат имени товарища Столярова. Грохнет на голову чемодан, тогда узнаете, где раки зимуют. И вас, который директор, попрошу тоже.
Мы с Василием Васильевичем миновали вертушку вахты и прошли за обитую дерматином дверь. На двери висела табличка «Инструкторская». В комнате никого не было. На стенах — графики и плакаты; на одном, который висел ближе других, был нарисован лежащий на полу человек и склонившаяся над ним санитарка. Сверху было написано: «Оказание первой помощи при падении со стеллажа чемодана».
Я изучил все двадцать четыре пункта инструкции и, когда дошел до последнего — вызывайте скорую помощь по телефону 03, — раздался щелчок замка и знакомый голос сказал:
— Цех номер пятнадцать. Это из проходной — налево. Там вас будут ждать мои люди.
Я обернулся. Перед нами стояла бабка с ведром и веником. Она плюхнула из ведра воды, примерилась и веником хлестнула по луже.
— Они сорют, а я корячься за шестьдесят рублей.
Из-под синего бабкиного халата вылезали стоптанные рыжие башмаки. Я все понял, а бабка продолжала брюзжать голосом капитана Жукова:
— Ишь, застряли, как мертвые. Ваши давно в обивочную ушедши, лекцию про чемоданы слушают. Пошли, пошли, нечего тут топтаться, мне еще семь цехов подметать.
Мы с Василием Васильевичем пустились догонять наших, но свернули не направо, к обивочной, а налево — к цеху № 15, где нас должны были ждать.
У цеха никого не было. На запертых железных воротах под большой цифрой «15» мелом было написано: «Не входить! Опасно для жизни! Идет загрузка сырья» — и нарисован череп с перекрещенными костями.
Василий Васильевич посмотрел на меня, я на Василия Васильевича, и мы оба пожали плечами. В том смысле — ну, мол, прибыли, а что дальше?
А дальше послышался долгий жалобный стон, который тут же сменился коротким веселым скрипом.
Стонала электрическая тележка, а скрипели наваленные на нее горой чемоданы.
И управлял всем этим хозяйством человек с глухарем на шляпе.
— Быстро прячьтесь по чемоданам, — сказал Лодыгин, затормозив. — Приказ товарища капитана.
Я хотел узнать, зачем прятаться, но увидел, что Василий Васильевич уже захлопнул над собой крышку, а Лодыгин защелкивает на его чемодане замок.
Тогда я выбрал себе чемодан по росту, забрался в него, и мы отправились в трясущейся темноте туда не знаю куда.
Лодыгин, не останавливая тележку, вышиб запертую железную дверь и отлепил от номера цеха уже не нужную теперь единицу.
В пятом цехе было темно, лишь в глубине, подкрашенные папиросными огоньками, ворочались над гигантским чаном лопасти перерабатывающей мельницы.
— Сырье прибыло. Можно загружать, — сказал Лодыгин, спрыгивая с тележки.
По цеху пробежал хохоток, и пять лодыгинских ртов выплюнули, как один, папироски. Пять подошв затоптали их, чтобы не случился пожар, а пять пар рук в больших рукавицах принялись бросать чемоданы на ленту транспортера-загрузчика.
Когда чемодан со мной отправился в свой последний путь, одна из рук сняла рукавицу и написала на крышке мелом: «Смерть шпиону Филиппову». Потом подождала следующего и вывела на его промятом боку: «И примкнувшему к нему директору Василию Васильевичу».
Я почувствовал, как тряска сменилась резким твердым ударом, и меня, как царевича в засмоленной бочке, понесло на плавной волне. Интересно, к какому берегу вынесет меня окиян-море? И чем сейчас занимается капитан Жуков?
Я просунул руку в карман, хотел погладить теплое брюшко черепахи Тани, но Тани в кармане не оказалось. Должно быть, вылезла по дороге, подумал я и успокоился.
Сверху красная кнопка была похожа на звезду Марс, отражающуюся в ночной глубине колодца.
Балка была гладкая, как озерный лед, и опасная, как стрела железной дороги, и единственное, о чем Таня молила своего черепашьего бога, — не сорваться раньше времени вниз.
Она продвинулась еще немного вперед и решила — все, можно прыгать.
По глазам ударила темнота. Таня сделала в воздухе разворот и летела теперь панцирем вниз, отсчитывая тягучее время.
Удара она не слышала, лишь заметила уголком глаза, как конвейерная лента остановилась и черные кирпичики чемоданов замерли на краю обрыва.
Свет хлынул, как струя из брандспойта, и одновременно ударил гром. Я прикрыл руками лицо и хотел рвануться вперед, но кто-то силой удержал меня за плечо, потом рывком повалил на спину.
Не понимая, что происходит, я опять попытался встать, но бас капитана Жукова заставил меня остаться на месте.
— Тихо, пока лежи. Не ровен час попадешь под шальную пулю.
Лежать было жестко и неудобно: под ребра что-то давило. Я потрогал — это был каблук от ботинка. Капитан Жуков высился надо мной каланчой, приникнув к полевому биноклю.
— Они нас немного перехитрили, но ничего. Все равно победа за нами.
Похоже, мы поднялись с ним на вершину горы — цех был виден отсюда как на ладони, и отчетливо различалось все, что в нем происходило.
— Савраскин, держи левый фланг! Они прорываются! — заорал вдруг капитан страшным голосом и замахал биноклем над головой.
  
Я посмотрел вниз и увидел, как сразу двое Лодыгиных, размахивая остатками третьего, надвигаются на какого-то невзрачного на вид паренька, замершего в боксерской стойке.
Паренек оказался невзрачным только на вид. Он сделал что-то такое, отчего Лодыгины, бросив третьего, спрятались за железную будку. Но паренек на этом не успокоился. Притворившись, что тяжело ранен, он брякнулся на бетонный пол и забился в фальшивой агонии. Один из Лодыгиных выглянул из-за будки, и тут псевдотяжелораненный сунул в губы тонкую трубку и сделал мгновенный выдох.