Порох непромокаемый (сборник)

— Вы-то мне и нужны. Я как раз собрался идти в милицию. Сейчас я вам все объясню. Дело в том... В общем, я — не я, то есть я — действительно Лодыгин Николай Николаевич, но...
— Хватит заговаривать зубы. Где мальчик, Филиппов Саша, десять лет, ученик третьего класса «Б» шестидесятой школы Октябрьского района города Ленинграда, прописан по этой улице?
Лодыгин заволновался и потряс рукой с чемоданом:
  
— Я знаю, только скорей. Идемте.
И три тени, маленькая, большая и средняя с чемоданом в руке, бросились по ступенькам вниз.
20
Голос из темноты подземелья перечеркнул мое «нет» крестом.
— Смерть шпиону. — Дуло сместилось влево, и теперь его страшный глаз лежал на линии моего сердца. Я видел, как белый палец давит на спусковой крючок.
Грохнул выстрел, из дула прыгнула смерть, но добраться до меня не успела — дорогу коварной пуле перебежала рыжая тень.
Из камня брызнули искры — это вышибло из руки пистолет.
Глаза мои превратились в блюдца — я узнал своего спасителя. Ботинок, рыжий, тот самый, что крутил точильное колесо.
Дальше пошла полная чехарда. С неба упали:
1) Женька Йоних;
2) тот самый старик-точильщик; хотя он был сейчас без бороды и усов и одет был в пиджак и брюки, я его все равно узнал;
3) Василий Васильевич с болтающимся на шее ключом;
и самое удивительное:
4) таинственный человек Лодыгин, из-за которого все мои несчастья и приключились.
— Где он? — спросил бывший хозяин точила.
— Вот он, даже живой, — ответил ему Василий Васильевич, показывая на меня пальцем.
— Да не Филиппов, Филиппова я и сам вижу. Этот, который стрелял. Двойник.
Все посмотрели в угол, откуда в меня стреляли. Василий Васильевич посветил фонариком. Кроме кучи какой-то ветоши и попирающего ее рыжего башмака, в углу ничего не было.
Точильщик (бывший), насупившись, поспешных туда. По пути он подобрал пистолет — орудие несостоявшегося убийства, — поднял не просто, а обернув в носовой платок, чтобы не стереть отпечатки пальцев.
Пистолет он убрал в портфель, следом за пистолетом в портфель отправился и ботинок.
— Веселенькая картинка. — Двумя пальцами, как мертвую гадину, он поднял над землей тряпье.
Я вздрогнул и посмотрел на Лодыгина. Нет, он стоял живой, а то, что держал на весу точильщик, было сморщенной надувной куклой, из которой улетучился воздух. Но фигура, лицо, одежда, в которую был одет манекен, — все было, как у Лодыгина. Даже глухарь на шляпе.
Бывший точильщик внимательно осмотрел чучело.
— Прокол, — сказал он, показывая дырочку на запястье. — Это я его случайно подметкой. Гвоздик там у меня, все забывал подбить.
Он убрал манекен в портфель. Потом подошел ко мне и протянул руку. Ту, которая была без портфеля.
— Капитан Жуков.
На капитана он был не похож: ни трубки, ни через глаз повязки — ничего такого у этого капитана не было. Даже шрамов от акульих зубов. Но все равно я сунул ему ладонь и скромно ответил:
— Саша.
Он пожал мою руку и пристально посмотрел мне в глаза:
— В общем так, Александр. За проявленные мужество и отвагу объявляю тебе благодарность от всего нашего милицейского коллектива и от себя лично. А вы, товарищ директор, отразите это в приказе по школе и объявите на пионерской линейке.
При этих словах Василий Васильевич щелкнул скороходовскими каблуками и вытянулся по стойке смирно:
— Служу Сове...
— Отставить, — сказал капитан Жуков, — сейчас можно без этого.
Он снова посмотрел на меня:
— А ведь я поначалу подумал, что ты тоже... — Он легонько тряхнул портфелем. — Ты уж не обижайся, за то, что я тогда во дворе. Работа такая. Договорились? — Капитан улыбнулся и показал на Женьку. — Друг у тебя хороший. Смелый парень, толковый. — Он посмотрел на часы. — Идемте, товарищи. Время позднее, а нам еще надо о многом поговорить. Правильно, товарищ Лодыгин?
21
Чемодан лежал на столе. За столом сидел капитан Жуков и стучал по клавишам «Ундервуда». Остальные расселись кто где — директорский кабинет был большой, и стульев хватило всем.
Говорил, в основном, Лодыгин — под пулеметный стук «Ундервуда», на котором капитан Жуков фиксировал его невероятный рассказ.
Когда дело дошло до Генератора Жизни, сокращенно ГЖ, того самого черного чемодана, с которым пришел Лодыгин, директор Василий Васильевич изумленно покачал головой:
— С виду чемодан чемоданом. Даже не верится.
— Вера тут ни при чем, — строго оборвал его капитан Жуков. — Советский человек верит исключительно в науку и технику. Верно, товарищ Лодыгин?
— Полностью с вами согласен, товарищ капитан.
— И потом, — продолжил капитан Жуков, — вы только что сами видели, как этот якобы чемодан оживил этажерку с книгами.
— Этажерка — это пример, — поддержал капитана Лодыгин. — Оживить можно что угодно, любой предмет. Дело только во времени и опыте оператора. Но, повторяю, перед этим необходимо снять психокарту с того организма, дублем которого этот предмет вы собираетесь сделать. И все это может он. — Лодыгин бросил ласковый взгляд на свое детище, потом подумал о другом своем детище, нахмурился и опустил голову.
— У вас нет папиросы? — спросил он чуть погодя; лицо его оставалось мрачным.
— Мы, по-моему, в школе, а не в ресторане «Казбек». Подумайте о подрастающем поколении. — Капитан Жуков кивнул на меня и Женьку.
— Да-да, я понимаю. Это я так спросил, от волнения. Я ведь не курю — бросил.
И без всякого перехода он приступил ко второй, трагической части своей необыкновенной истории.
Даже старенький «Ундервуд» стал стучать печально и с перебоями, а на мужественном лице капитана загулял над скулой желвак — так жутко было все это слышать.
Все началось с любви к детям. Своих детей у Лодыгина никогда не было, и каждый час его холостяцкой жизни был безвиден и пуст, как мир до первого дня творения. Чужие дети путались непонятного дяденьки, когда на улице он протягивал им конфеты.
Я кивнул, уж мне ли этого было не знать.
— Потом я увлекся своим генератором, и на время тоску по детям заглушила работа...
Но работе пришел конец — Генератор Жизни был создан, и тоска возвратилась снова.
Тогда он принял решение: вырастить себе в колбе сына.
Это был мучительный день — мучительный и счастливый одновременно. Он видел его рождение, он держал его на руках и кормил из резиновой груши.
— Ребенок рос быстро. Генератор Жизни был его доброй нянькой. За каких-то три года он достиг моего возраста и моего ума. Я читал ему классиков гуманистической мысли и великих мастеров слова. Я играл ему на рояле Хренникова и на скрипке Арама Хачатуряна. Я не знал, чем все это кончится. Когда он маленьким крал у меня папиросы, я думал — это лишь болезнь роста. Когда он в суп мне подбрасывал дохлых мух, я считал, что это он не со зла. Только в два года, когда он оживил резиновую игрушку и она воровала для него в гастрономе пиво и шоколад, я впервые подумал, что с сыном что-то неладно, но не придал этому большого значения. Наказал, пригрозил ремнем, не играл ему в тот вечер Хачатуряна. Я уже говорил, во всем он был моя копия. Порой я сам начинал сомневаться, он это, а может быть, это я. Жизнь моя стала полной неразберихой. Я стал замечать за собой странные вещи. Например, подозрительность — я купил себе телескоп. Я сделался жадным, полюбил деньги и разлюбил музыку. Больше всего жалею, что не слушаю теперь музыку...
— Молодой человек, — Василий Васильевич показал на Женьку, — может сыграть вам что-нибудь на баяне.
  
— Это потом, — сказах капитан Жуков. — Продолжайте.
— Я выполнял какие-то его непонятные просьбы, устраивал какие-то встречи, часто с переодеванием, а недавно почти случайно узнал, что мой сын использует Генератор Жизни в корыстных целях — делает его копии и продает их разным подозрительным личностям с юга. И что его разыскивает милиция...