Порох непромокаемый (сборник)

Я присвистнул, так необычно было то, что я увидел потом. Тот Лодыгин, который неосторожно выглянул из-за будки, на глазах стал делаться дряблым, ноги его размякли, и скоро на месте, где он стоял, остался лишь небольшой бугорок — кучка прорезиненной ветоши.
Но до парада победы было еще далеко. Я видел, как побледнел капитан, потому что внизу из какой-то дырки в стене вылезли сразу с десяток Лодыгиных и, растянувшись цепью, пошли в атаку.
  
— Из пескоструйных аппаратов — огонь!!! — что есть мочи скомандовал капитан, и миллионы искрометных песчинок вонзились в лодыгинские ряды.
И тут чемодан, который все это время мирно лежал в сторонке, вдруг подпрыгнул, как сумасшедший, крышка его откинулась, и из него выскочил Василий Васильевич.
С криком «Коммунисты, вперед!» он спрыгнул с высоты вниз и смело бросился на врага.
Но впереди уже никого не было — одни шипящие воздушные змейки да баррикада из дырявой резины.
— Вниз! — сказал мне капитан Жуков, и мы сбежали по транспортеру в цех.
— Он в компрессорной. — Из дыры, той самой, откуда выскочила вражеская подмога, пошатываясь, выбрался Женька Йоних.
— Замечательно, — сказал капитан. - Из компрессорной только один выход. Теперь ему не уйти.
— Нет! — раздался вдруг взволнованный голос.
Из-за горы чемоданов, пошатываясь, как и Женька, нам навстречу вышел Лодыгин и упал перед капитаном Жуковым на колени.
— Не убивайте моего Коленьку! Он хороший, его еще можно перевоспитать. Я знаю...
— Ох уж мне эти любящие отцы, — смущенно проворчал капитан. — Ладно. Слушай мою команду. Брать только живым.
Лодыгин-старший стоял возле покореженной двери в компрессорную и говорил в пробитую ломом дырочку:
— Коля! Это я, твой папа. Сдавайся, Коленька, они тебе ничего плохого не сделают. Вот и товарищ капитан подтвердит.
— Подтверждаю, — подтвердил капитан Жуков.
— Ну так как, Коля? Сдаешься?
Все прислушались, ожидая, что он ответит.
И он ответил.
Раздался протяжный свист — такой громкий, что у нас заложило уши. Потом вверху над нашими головами надулась пузырем крыша и лопнула, осыпав всех железной трухой.
И в облаке белой пыли, как сказочный многоголовый дракон, вырос и устремился к небу странный воздушный шар.
Десять... двадцать Лодыгиных, собранные в летучую связку, сияли нам резиновыми улыбками и махали на прощанье рукой.
А под ними в оловянной гондоле плыл по небу еще один человек Лодыгин, сын другого человека Лодыгина, оставленного им на земле.
С каждым нашим вдохом и выдохом он делался все мельче и мельче, пока не превратился в один из миллиардов атомов воздуха, по которому он уплывал на закат.
23
За мостом, за тихой водой реки, опутанный трамвайными проводами, нас ждал Египет.
Женька подошел ровно в шесть.
— Едем? — сказал я и показал за мост.
— Чего здесь ехать — дойдем.
Женька был не один. В руке он держал футляр, в футляре лежала скрипка.
Заметив мой удивленный взгляд, Женька слегка смутился.
— Не оставлять же ее одну, — сказал он, отводя глаза в сторону.
Я кивнул, я его понял, и мы пошли: Женька, черепаха Таня и я.
— Подождите, — послышалось за нашими спинами.
Это была Женькина мама. Она куталась в шерстяную шаль и размахивала над головой авоськой.
Женька остановился, я тоже.
— Женя, — сказала Суламифь Соломоновна, тяжело дыша. — Ты забыл бутерброды.
— Ну мама... — хмуро ответил Женька, но авоську с бутербродами взял.
Суламифь Соломоновна вытерла платочком глаза и собралась что-то добавить, но мы уже зашагали дальше.
Не прошли мы и десятка шагов, как услышали позади топот.
— Йоних, Филиппов, минуточку!
Теперь это был директор Василий Васильевич. В руках он держал книгу.
— Возьмите. — Он протянул ее мне. «Чехов» — было написано на обложке.
Я сказал: «Спасибо» — и взял. Чехов нам пригодится.
Мы уже выходили на набережную, как вдруг непонятно откуда появился Лодыгин-старший.
— Мальчики, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Коленьку моего увидите, передавайте привет от папы.
Мы кивнули. Нас ждал Египет, встречая нас октябрьским холодком.
Женька первый ступил на мост и поздоровался со сторожевым сфинксом. Тот ответил почему-то голосом капитана Жукова:
— В общем, так. Будут какие-нибудь проблемы, шепните там кому надо, что я, мол, в курсе.
На середине моста мы замерли: трудно было сделать последний шаг.
Женька обернулся и посмотрел на оставленный позади берег.
Там было все знакомо: школа, улица, двор, лица, голоса, разговоры.
Впереди была тьма египетская.
— Идем, — сказал он упрямо.
И мы пошли.
  
ПОРОХ НЕПРОМОКАЕМЫЙ
 
 
 
Что тебе мешает придумать порох непромокаемый?
 
Козьма Прутков
 
 
  
Посвящение
 
Каждый в детстве что-нибудь коллекционировал. Кто фантики от конфет, кто марки, кто спичечные наклейки. Один мой знакомый собирал коллекцию пауков. Как-то их специально засушивал и держал в коробочках из-под пудры. Другой мой знакомый был помешан на оловянных солдатиках. Лично я коллекционировал все подряд — и фантики, и марки, и спичечные наклейки, и книги, и закладки для книг. Только от пауков бог миловал. В школе на переменках, на улице и в полутьме подворотен кипели коллекционерские страсти. Одно бельгийское Конго с бабочкой Satyrus hermione шло за десять видов столицы братской Монголии города Улан-Батора. Набор спичечных этикеток с вредителями сельского хозяйства (двенадцать штук) приравнивался к пяти деятелям Парижской коммуны или же к одному Че Геваре в берете и с пулеметом в руках. Комплект «Техники — молодежи» с «Туманностью Андромеды» стоил трех романов Немцова. И так далее. Годам к тринадцати, переболев собирательством, повзрослевший человек успокаивался. Интересы менялись — кто-то начинал замечать, что девочки не совсем одно и то же, что мальчики. Другие записывались в Дома и во Дворцы пионеров, чтобы помалу приобщаться к полезной деятельности — дудению на горне или трубе, паянию электрических схем, моделированию летательных аппаратов, рисованию портретов и натюрмортов. Третьи, разочаровавшись в жизни, ступали на тропу хулиганства, готовя благодатную почву для нынешней криминальной России. Каждый искал себя, такова уж человеческая природа. И лишь самые неутомимые и азартные не выпускали коллекционерское знамя и пронесли его через всю жизнь. Вот таким-то и посвящается эта повесть.
  
Глава первая
 
ВАЛЕНОК И ЕГО ХОЗЯИН
 
На город навалилась жара — после долгого холодного марта это было неожиданно и приятно. Мы все поснимали шапки и позабрасывали их на шкафы. На улице не было лужи, которая не захотела бы вдруг сделаться океаном; и делались, переливаясь через края и рождая торопливые речки. По ним плыли из варяг в греки наши белые бумажные корабли. Из земли полезли трава и какие-то маленькие букашки. Коты сопели на солнце и мирно улыбались прохожим. Весна примирила всех. Даже голуби клевали с руки.
  
Вот в такой сумасшедший день я и мой приятель Щелчков стояли на берегу Фонтанки и смотрели, как мимо нас плывет одинокий валенок. Плыл он в положении стоя на обтаявшей, ноздреватой льдине, и мы ему немного завидовали. За Калинкиным начиналось море, а я и мой друг Щелчков бредили островами сокровищ, берегами слоновой кости, пиратами мексиканских заливов и прочими романтическими страстями.