Книжный остров мистера Фикри

— Уверена. Молодец, что позвонил. Величайшего писателя всех времен и народов нет в городе, а у меня все равно последние пару недель бессонница.
Не проходит и получаса, как на пороге появляется Исмей с пакетом домашней стряпни: заготовкой салата, соевой лазаньей и половиной тертого пирога с яблоком.
— Больше ничего не успела, — оправдывается она.
— Да что ты, все отлично, — говорит Эй Джей. — Моя кухня — полное фиаско.
  
— Твоя кухня — это место преступления, — возражает она.
При виде Исмей девочка заходится плачем.
— По маме, наверное, скучает, — говорит Исмей. — Может, я напоминаю ей маму?
Эй Джей кивает, хотя на самом деле думает, что Майя боится его свояченицу. У худой и длинной Исмей светлые глаза, бледная кожа и рыжие волосы, которые после модной укладки торчат чертополохом. Все ее черты немного крупнее, а все жесты немного оживленнее, чем нужно. Беременность делает ее похожей на хорошенького Голлума. Даже ее голос может отталкивать девочку. Он звучит по-театральному четко, наполняя собой всю комнату. Эй Джей знает Исмей около пятнадцати лет и думает, что все это время она стареет, как подобает актрисе: от Джульетты к Офелии, от Гертруды к Гекате.
Исмей разогревает ужин.
— Покормить ее? — спрашивает Исмей.
Майя подозрительно на нее посматривает.
— Не надо, я сам, — говорит Эй Джей. Он поворачивается к Майе: — Умеешь пользоваться столовыми приборами?
Майя не отвечает.
— У тебя нет детского стула для кормления. Надо придумать что-то такое, чтобы она не перевернулась, — говорит Исмей.
Эй Джей устраивает Майю на полу. Он сооружает из гранок три стены и обкладывает бумажный форт подушками.
Первая ложка лазаньи не встречает сопротивления.
— Проще пареной репы, — говорит Эй Джей.
На второй ложке Майя в последний момент отворачивается, и подливка летит во все стороны: на Эй Джея, на подушки, на стены бумажного форта. Майя поворачивает к Эй Джею сияющее лицо, как будто только что сыграла с ним фантастически остроумную шутку.
— Надеюсь, ты не планировал это читать, — вздыхает Исмей.
После ужина они укладывают малышку спать на футоне в другой комнате.
— Почему ты просто не оставил ее в участке? — спрашивает Исмей.
— Как-то душа не лежала, — говорит Эй Джей.
— Ты ведь не думаешь ее удочерять?
Исмей поглаживает себя по животу.
— Конечно нет. Только присмотрю за ней до понедельника.
— Мать к тому времени может вернуться, передумать, — говорит Исмей.
Эй Джей дает ей почитать записку.
— Бедняга! — ахает Исмей.
— Согласен, но я бы не смог. Я бы не бросил своего ребенка в книжном магазине.
Исмей пожимает плечами.
— Видимо, у девочки были на то свои причины.
— Откуда ты знаешь, что она молодая? — спрашивает Эй Джей. — Может, это женщина средних лет у последней черты.
— Наверное, тон письма показался мне девичьим. И еще, пожалуй, почерк, — объясняет Исмей. Она запускает пальцы в свои короткие волосы. — Как ты вообще держишься?
— Все нормально, — говорит Эй Джей. Он ловит себя на том, что уже несколько часов не вспоминал ни о «Тамерлане», ни о жене.
Несмотря на просьбы Эй Джея не трогать посуду, Исмей перемывает тарелки.
— Я не оставлю ее у себя, — повторяет Эй Джей. — Живу один. Сбережений почти нет, и в магазине дела не бог весть как идут.
— Конечно, — соглашается Исмей. — С твоим образом жизни только детей растить. — Она вытирает и складывает посуду. — Но приучиться когда-никогда есть свежие овощи тебе все равно не помешает.
Исмей целует его в щеку. Как она похожа и одновременно не похожа на Ник, думает Эй Джей. Порой больнее всего от схожего (лицо, фигура), а порой от отличного (ум, сердце).
— Если еще понадобится моя помощь, дай знать, — говорит Исмей.
Хотя Ник была младшей из сестер, она всегда беспокоилась об Исмей и считала, что та первоклассно играет с жизнью в поддавки. Исмей поступила в колледж, потому что ей понравились фотографии в буклете; вышла замуж, потому что жених шикарно смотрелся в смокинге; и стала учительницей, потому что ее вдохновило кино о педагогах.
«Бедная Исмей, — говорила Ник. — Она всегда так жестоко разочаровывается».
Она хотела бы, чтобы я внимательней относился к ее сестре, думает Эй Джей.
— Как постановка? — спрашивает он.
Исмей улыбается и становится похожей на маленькую девочку.
— Честное слово, Эй Джей, я даже не предполагала, что ты знаешь о ее существовании.
— «Суровое испытание» [19], — говорит Эй Джей. — Дети бегают в магазин за текстом.
— Тогда понятно. Между нами, дурацкая пьеса. Но девочки по сценарию много кричат и визжат, и им это нравится. В отличие от меня. У меня на репетициях всегда в кармане дежурная пачка обезболивающего. Возможно, среди всего этого крика и визга дети что-то случайно узнают об американской истории. Но меня, конечно, привлекает не это, а обилие женских ролей — меньше слез, когда я вывешиваю списки. Хотя теперь, когда подходит время родов, «Испытание» начинает казаться слишком суровым.
Чувствуя себя в долгу перед Исмей, Эй Джей вызывается помочь.
— Может, я мог бы раскрасить вам декорации, распечатать программки или что-то в этом роде?
«Тебя прямо не узнать», — хочет сказать Исмей, но сдерживается. Своих мужа и зятя она считает одними из самых эгоцентричных и себялюбивых мужчин, каких ей только доводилось встречать. Если полдня с чужим ребенком так чудесно повлияли на Эй Джея, что же будет с Дэниелом, когда родится их малыш? Скромный жест зятя внушает ей надежду. Она поглаживает себя по животу. У нее там мальчик, для которого уже выбрали имя — и запасное на случай, если основное не подойдет.
На следующий день, когда выпавший снег начинает таять и превращаться в грязь, к узкой полоске земли возле маяка прибивает тело. В кармане покойной находят документы на имя Мариан Уоллес, и Ламбиазе быстро приходит к выводу, что труп и ребенок связаны.
У Мариан Уоллес никого нет на острове, и никто не знает, как она здесь оказалась, кого приезжала увидеть и зачем покончила с собой в ледяных водах залива Элис. Иными словами, никто не знает конкретной причины. Известно, что Мариан Уоллес темнокожая, что ей двадцать два года и что у нее была двадцатипятимесячная дочка. К этим фактам можно присовокупить послание, которое девушка написала Эй Джею. Получается неполная, но связная история. Правоохранители заключают, что Мариан обыкновенная самоубийца.
Ближе к концу праздников информации о ней становится больше. Мариан Уоллес училась в Гарварде и получала стипендию. Она была чемпионкой штата Массачусетс по плаванию и незаурядной писательницей. Родилась в Роксбери. Матери нет в живых — умерла от рака, когда Мариан было тринадцать. От той же болезни годом ранее скончалась ее бабушка по материнской линии. Отец наркоман. В старших классах она побывала на воспитании в нескольких семьях. Одна из приемных матерей вспоминает, что юная Мариан вечно что-нибудь читала. Никто не знает отца ее ребенка. Никто даже не помнит, чтобы она с кем-то встречалась. Ее отправили в академический отпуск, потому что она провалила все экзамены предыдущего семестра — напряженный график учебы стало невозможно совмещать с материнством. Поскольку она была умной и симпатичной, ее смерть воспринимают как трагедию. Поскольку она была бедной афроамериканкой, этой трагедии никто не удивляется.
В воскресенье вечером Ламбиазе заезжает в книжный магазин, чтобы проведать Майю и поделиться с Эй Джеем новостями. Когда-то он нянчил своих младших братьев и сестер и теперь предлагает посидеть с малышкой, чтобы Эй Джей мог заняться делами.
  
— Как-то неудобно, — смущается Эй Джей. — Вас ведь, наверное, где-то ждут.
Ламбиазе недавно развелся. Он был женат на своей первой школьной любви и не сразу понял, что она вовсе не такая милая, как ему казалось, и что ее даже нельзя назвать хорошим человеком. В перебранках она любила называть его тупым и жирным. А он, кстати, не тупой, хотя мало читает и путешествует. И не жирный. Просто он сложен как бульдог: мощная мускулистая шея, короткие ноги, широкий плоский нос. Крепкий бульдог, причем не английский, а именно американский.