Воевода (СИ)
— Хм… Запишите — кожные покровы очень устойчивы к физическому воздействию. Толщина кожи при этом не больше обычного… Признаков жировой прослойки под кожей не наблюдается. Мышечные ткани плотнее обычного. Хотя, возможно, это объясняется сильным охлаждением…
— Думаю, этот фактор можно исключить, — вмешался Феликс. — Их плоть всегда такая. Многие из них на морозе находились почти голышом.
— Возможно, им, как холоднокровным животным, вообще не требуется поддержание температурного гомеостаза? Жак, замерь, пожалуйста, температуру у нескольких образцов, запиши в отдельную таблицу.
— Хорошо, Софья Николаевна.
Коржинская снова надолго склонилась над микроскопом. Жак только и успевал записывать её рассеянные фразы.
— Прослеживается чёткая клеточная структура, характерная для мышечной ткани… Однако строение самих клеток необычное… Будто бы поверх формируются дополнительные структуры, более жёсткие и плотные… Скорее ближе к древесине, чем к мышечной ткани!
— Они и на ощупь как деревянные, — проворчал Жак. — И тяжелые…
— Это тоже из-за высокой плотности тканей. Кстати, это обеспечивает им и такую прочность. Но при этом кровеносная система выглядит необычно. Я почти не вижу мелких сосудов… Да и вообще, это скорее похоже на межклеточную жидкость… Удивительно. Видно, что в основе — человеческий организм, но все ткани целенаправленно изменены…
Феликс, рассеянно слушая комментарии Коржинской, приглядывался к образцу, который лежал ближе всего к нему.
Это был обезглавленный торс, левая рука была отрублена по локоть, правая — похоже, вырвана из плеча с корнем, ниже грудной клетки висят какие-то совсем уж невнятные лохмотья, в которых можно было различить тёмный хребет. От этого жуткого обрубка этого заметно веет холодом, влага, конденсирующаяся из воздуха, оседает на нём крошечными кристалликами инея.
На обнажённой груди темнеет несколько отметин от пуль — небольших, явно пистолетных, а не от винтовки. Причем засели они неглубоко — в одном из отверстий даже можно разглядеть саму пулю, влажно поблескивающую на свету.
Он наклонился чуть ниже, прищурился. Края одного пулевого отверстия — того, что чуть сбоку, между рёбер, явно шевелились — медленно, будто вздувающийся пузырь на тесте. Ещё немного — и пуля, словно стальная личинка, медленно выскользнула наружу, брякнувшись на стол с таким отчётливым звуком, что на него даже Коржинская отвлеклась, подняв взгляд от микроскопа.
— Феликс Аристархович, лучше не трогать ничего без крайней необходимости, — учительским тоном произнесла она.
— Да я его не касался! Оно… само.
Коржинская окинула его таким взглядом, что Феликс почувствовал себя нашкодившим мальчишкой.
— Да я серьёзно! Пулю будто что-то выдавило изнутри. Посмотрите сами! Вон, ещё одна наружу лезет.
И Коржинская, и Полиньяк с интересом подошли ближе, приглядываясь к пулевым отверстиям. Только Лебедева держалась поодаль от стола с каким-то странным, почти испуганным выражением лица. Дарина же и вовсе наблюдала за исследователями из угла комнаты, так и не проронив ни слова.
— Хм! Очень интересно… Похоже на какое-то посмертное конвульсивное сокращение тканей. Что скажете, Лилия Николаевна?
— Нет. Не похоже, — резковато ответила та, заметно содрогнувшись.
— Что с вами?
— Извините, я просто… Мне немного не по себе.
— Вы что-то заметили? — встрепенулась Коржинская. В голосе её сквозил скорее профессиональный азарт, чем сочувствие. — Не стесняйтесь! Ваши комментарии, как целителя, тоже будут очень полезны.
— Я… Это сложно будет объяснить в общепринятых терминах. Всё на уровне ощущений, связанных с моим Даром.
— Ничего страшного. Сейчас важно собрать как можно больше наблюдений. Рассказывайте, рассказывайте!
— Вам нехорошо, сударыня? Может, подать вам воды? — вмешался Феликс, и Лебедева, взглянув на него, благодарно кивнула.
Графин с водой стояли поодаль от стола, на небольшом журнальном столике. Феликс налил полный стакан и поднёс целительнице. Там отпила большой глоток, и зубы её отчётливо стучали о край стакана.
— Да что с вами, голубушка? — наконец, опомнилась и сама Коржинская. — Может, прервёмся?
— Нет-нет, я в порядке. Просто… Понимаете, я ведь могут видеть прямо сквозь кожу. Распознавать повреждения тканей, внутренние кровотечения, очаги боли. Это часть моего Дара. И сейчас, когда я смотрю на все эти… части… Они не выглядят мёртвыми.
— Да, мы уже понимаем, что Стылые — это не мертвецы. Госпожа… Дарина, — Коржинская бросила взгляд на шаманку. — Уже объяснила, что такой взгляд на этих существ в корне ошибочен…
— Я сейчас не об этом. Это всё… — Лебедева окинула взглядом стол с разложенными на нём фрагментами, и в глазах её промелькнуло едва сдерживаемое смятение. — Это всё… будто живое! Даже сейчас!
— Ну, это вряд ли, — улыбнулся Полиньяк, поднимая со стола оторванную по локоть руку Стылого, из которой как раз вырезали образец ткани. — Этот, например, уже точно не оживёт.
Пальцы на оторванной руке — узловатые, длинные, заканчивающиеся чёрными ногтями — вдруг дёрнулись, почти сжимаясь в кулак. Француз вскрикнул от ужаса и отбросил её обратно на стол. Рука продолжала двигаться, то сжимая, то разжимая пальцы.
— Посмертные… судороги? — дрогнувшим голосом переспросил Полиньяк, наблюдая за этим округлившимися глазами.
— Возможно, — не очень-то уверенно ответила Коржинская.
— Я вас предупреждала! — произнесла шаманка, наконец, подходя к столу. — Всё это лучше уничтожить. И чем скорее, тем лучше.
— Ваше мнение на этот счёт мне известно, — сухо ответила биолог. — Однако мы не собираемся отказываться от исследований из-за каких-то дремучих предрассудков.
Повисла долгая неловкая пауза. Полиньяк с заметной опаской переводил взгляд с шаманки на Коржинскую. Но Дарина промолчала, ограничившись лишь мрачным испепеляющим взглядом, на который профессор не обратила никакого внимания.
— Господин Ланге, вы уже подготовили прибор? Давайте попробуем измерить электрическую проводимость тканей. Под микроскопом я заметила какую-то пульсацию…
— Кстати, да! — воскликнул Полиньяк. — Оно дёргается! Видите?
Оторванная рука, которую он отбросил обратно на стол, уже не шевелилась. Но, если приглядеться, можно было заметить, что кончики пальцев у неё едва заметно подёргиваются — ритмично, будто отмеряя такт.
— А у этого вон веко немного дрожит, — заметил Орлов, указывая на голову другого Стылого, лежащую на боку и уставившуюся в пустоту покрытыми ледяной плёнкой глазами. — Может, они просто оттаивать начали в тепле, и их немного… корёжит?
— Нет, слишком мало времени прошло, — задумчиво покачала головой Коржинская. — К тому же, почти во всех образцах сохранились эти кристаллы ледяного эмберита… Кстати, возможно, они как раз служат для обеспечения температурного баланса?
— Не только, — вдруг возразила Лебедева. — От них… словно что-то растекается. Какая-то… энергия. Мне сложно объяснить. Обычно я так вижу сигналы, распространяемые по нервам.
— Хм… Интересно. Ну, что там у вас, Ральф?
Немец тем временем разместил зажимы на одном из фрагментов и озадаченно наблюдал за показателями прибора.
— Определённо есть электрическая активность! Причём очень… стабильная. Пульсация постоянной частоты. Один цикл — чуть больше цвай секунда… Да! Частота — ноль целых, четыре десятых цикла. Давайте попробуем другой образец.
Жак и Феликс помогли ему поочерёдно подключать разные фрагменты трупов Стылых к прибору, и везде получалось одно и то же значение. Инженера это привело в настоящий исследовательский восторг. Особенно когда он сделал следующее открытие.
— Подождите-ка… Надо проверить. Давайте подключим сразу два фрагмента. Нет, можно даже три… Вот так. Жак, битте, помести зажим вон там… Да, вот так…
Он замер, глядя на показания прибора.
— Всё так же? Ноль четыре цикла в секунду? — уточнил Полиньяк. — Частота у всех одинаковая?
— Эм… да, — рассеянно кивнул Ланге. — Но… не одинаковый. Один и тот же! Они пульсируют одновременно! Один такт! Как будто одно сердце.