Я тебя не любил... (СИ)

Да ни хрена! Можно подумать, я одна такая горемыка по белому свету ходила.
Обычная провинциальная девчонка. Да, зашоренная. Да, свято верящая в волшебных принцев и единорогов. Ну и что? Не я первая, не я последняя.
Но я ведь в институт сама поступила. И место в общаге получила. И подработку нашла без чужой помощи. Чай, не сдохла бы точно без Свет Ясно Солнышко благодетеля Игната Лисса. Да и отец за волосы в брак не потащил бы меня, кто бы и что не говорил. Да продал бы в очередной раз, но через мою голову точно прыгать бы не стал.
  
А иначе он бы меня и у Лисса забрал, не гнушаясь никакими средствами, верно?
Кусок дерьма под удобоваримым, типа как благородным соусом — вот что мне подсунули в свое время. А затем еще и обвинили в том, что я не слопала его с превеликим удовольствием, благодаря за изысканный вкус.
Что ж…
Теперь же в душу Игната нагадила я. А свою поставила на проветривание.
Как это было?
Как проглотить горькую пилюлю. Противно, но знаешь, что так надо, и потом тебе станет легче.
Меня ведь никто никогда не лечил. Меня просто ломали, кому и как было нужно, а потом равнодушно ждали, когда кости сами собой срастутся. Вот так всегда: каждый поступал со мной так, как считал, что проще. А удобной и покладистой обязана была быть лишь я.
И я научилась молча терпеть.
И упорно двигаться к цели, четко понимая только одно: в этом мире каждый сам за себя.
И если я не отстою свою поруганную честь сама, то это никто за меня не сделает.
Но и жить дальше, корча вид, что я все забыла и простила, я тоже не могла себе позволить.
Потому что тогда бы знала не только я, что со мной так можно. Я уже один раз позволила себя опустить. Значит, буду делать это снова.
И снова.
И снова.
Но провинциальная девочка Аня изменилась. И решила, что она больше не терпила. Что с ней так нельзя. И дала сдачи, показывая всем и каждому, что со мной надо считаться. что я не просто симпатичное приложение к своему мужчине.
А женщина, которую надо ценить!
Разве я многого хотела?
Разве многого просила?
Но ни Игнат, ни Паша не дали мне главного в браке — уважения.
Игнат макнул меня головой в парашу — чтобы я ушла.
Паша сделал это — чтобы я осталась.
И теперь я не знала, что хуже и страшнее. Когда с тобой это делает человек, которому на тебя откровенно наплевать. Или тот, кто тебя любит.
А я…
Я, душевно совершенно опустошенная, сердцем все равно к нему тянулась — к Паше. К своему создателю. И день за днем вдали от него гнила от тоски.
Беспросветной. Неосознанной. Дикой.
Лисс же только сильнее подливал в костер моей разгорающейся агонии керосина.
Душил своими опостылевшими и мне ненужными чувствами. Пока не начал откровенно раздражать.
Банально вышло. Но да — уж так устроен человек. Чтобы научиться что-то ценить, это что-то нужно потерять. Желательно навсегда. Так случилось и со мной. И я могла бы допустить, что когда-то еще все можно было спасти, но нет.
Нельзя было.
Во-первых, мне нужна была моя горькая пилюля.
Во-вторых, невозможно строить дом и рожать детей на пепелище.
Ибо я эту убогую философию Сенкевича никак не могла принять, сколько бы он меня ни муштровал. да, я все понимала. И да, я ничего не отрицала. Но для себя выбрала вот так — где я не буду размениваться на меньшее.
Больше никогда.
Потому что я до сих пор свято верила в то, что если ты связал себя с человеком узами брака и обещаниями любить его и уважать, то вместе со всем этим еще и принял на себя обязательство: что, несмотря ни на что, кот твоего родного человека будет жить.
Если надо, то вечно.
И я не хотела его проверять. Не хотела переживать за него.
Я хотела просто быть уверенной, что мой любимый человек не даст его в обиду.
Что он будет рядом.
И мой кот, купаясь в нежности и заботе, будет тихо мурчать и счастливо жмуриться в своей коробке. Пока я точно также буду кутать в свою любовь его кота.
Именно поэтому я и ушла — потому что люди не меняются для другого человека.
Они меняются только для самого себя. И не мне было заставлять кого бы то ни было перекраивать себя по моим лекалам. Ибо человек должен был захотеть это сделать сам.
Только так.
Я ведь себя изменила. А толку?
Потому-то я сидела сейчас на могиле своей матери с початой бутылкой шампанского в одной руке и снимком моей нерожденной дочери в другой.
И мне бы праздновать начало своей новой, свободной жизни. Но я не могу.
Потому что, выиграв это сражение с тенью прошлого, войну я все же проиграла.
  
Эпилог
 
Почти семь месяцев спустя.
Двадцать восьмое декабря.
Ночной рейс Санкт-Петербург — Мале, Мальдивы.
Бизнес-класс. Воздух в салоне пропитался лёгким ароматом свежесваренного кофе, игристого и мандаринов. Соседка через ряд, женщина бальзаковского возраста, взошла на борт в костюме Снегурочки, которая уже успела прилично налакаться увеселительными коктейлями. Рядом с ней, лет на двадцать ее моложе, терся больно слащавый Дед Мороз.
Сердце резко и почти навынос прострелило тоской.
Нет, этот мальчик совсем не был похож на того, кого я мысленно задела по касательной. Он был светленький, почти белокурый, с серыми глазами и щенячьей нежностью в них же. Невысокого роста и раскачанный чересчур сильно для своего, еще совсем юного возраста.
Короче — не Он.
А меня все равно почти убило.
Вздохнула тягостно и снова слепо уставилась в иллюминатор, за которым наблюдалась типичная Питерская погода для этого времени года: шел дождь, плюс пять, ветрено. Почти отражение моей души: холодно и зябко.
И некому согреть.
Но я ведь целенаправленно выбрала одиночество, верно?
Хотя в городе на Неве осталась осознанно. Сначала еще по возвращении из Москвы порывалась все бросить и уехать куда-нибудь во Владивосток или Петропавловск Камчатский. Чтобы подальше от Него. Чтобы сердце наконец-то перестало бесноваться за ребрами, надеясь на то, что уже в принципе невозможно.
Но я осталась.
Металась загнанным зверем. Рычала. Уговаривала себя сделать последний шаг чтобы все начать с чистого листа, но все равно слепо смотрела на тот замызганный клочок бумаги, где мы вместе с Пашей поставили уродливую жирную кляксу.
И тосковала. Отчаянно.
И в этом городе на Неве оставалась только потому, что знала — Он тоже все еще живет здесь. И дышать сразу становилось легче, потому что мы с Ним это делали одним на двоих воздухом. Как допинг. И появлялись силы жить дальше. вставать по утрам, кормить Хурму и ехать на работу. Вечером — на тренировку. А потом снова домой, где я выла в голос.
Потому что так отчаянно хотелось быть нужной. И любимой. И родной.
А не просто красивой картинкой, которая надоест и отправится на полку, кода молодость пройдет и яркие краски потускнеют и дадут трещины. Когда пройдет химия и останется что-то большее — уважение и духовная ценность. Когда уже важно не телесное, а то, что делает людей двумя половинками единого целого.
И никто не нужен.
Потому что есть нечто, что важнее, чем просто любовь.
Есть один мир на двоих. И два сердца, которые бьются в унисон.
Вот как я хотела. И никак иначе.
А сама жила прошлым. И до икоты страшилась настоящего. Нет. я знала, что Паша один. Через Юльку, к которой я до сих пор ходила на стрип-пластику и тренера по боксу. Они вскользь упоминали, что Сенкевич пока не обзавелся парой, а я жадно впитывала эту информацию и выдыхала с облегчением.
Но уже дома, уткнувшись в подушку, я ревела белугой, понимая, что это на самом деле значит Паша не одинок. Он просто один для всех. Ведь он сам так сказал: свято место пусто не бывает.
  
А теперь вот я не выдержала. Представила себе, что буду в Новый год одна и мне стало физически больно. Мой максимум такой, что под бой курантов, мне вновь позвонит пьяный Лисс, умоляя дать ему шанс неведомо на что. А я побегу к телефону с замершим сердцем, надеясь, что там Сенкевич.