Я тебя не любил... (СИ)

А затем снова разобьюсь от разочарования.
Но это все равно того стоило. Потому что, если бы я отказалась от своей мести, то рано или поздно, в побеге за мечтой, сделала бы больно не только себе, но и Паше.
А так— страдала лишь я, с горечью понимая, что мечта оказалась пустышкой.
Но былого уже не воротишь, судорожно вздохнула, устроилась в кресле у иллюминатора поудобнее, накинув на плечи мягкий шерстяной плед, и прикрыла веки, пытаясь погрузиться хотя бы в дрему. Последние семь месяцев со сном у меня была капитальная напряженка.
  
Днем — вечный бой с тенью. Ночью — сплошная адская полоса с препятствиями, где снился он. И мы…
Еще тогда, когда были счастливы вместе.
Боже!
Мне плохо!
Опять приглючило. А как иначе? ведь я так отчетливо почувствовала прямо сейчас легкое дуновение до боли знакомого запаха — древесный аромат с нотками сандала и пряностей. Так пах только Он. Я повела носом и с жадностью им потянула, а затем задышала полными легкими, стараясь накачать себя под завязку хотя бы иллюзией, что Паша здесь.
Стоит рядом.
И смотрит на меня
— Посадка окончена. Двери в положение «Автомат».
Вздрогнула от голоса бортпроводника. А затем распахнула глаза, слепо уставившись прямо перед собой и непонимающе хлопая ресницами. Всего пара секунд ушла на то, чтобы мозг из блаженного дрейфующего состояния перешел в рабочий режим и начал сводить очевидное с невероятным.
А там уж я полетела в глубокую кроличью нору, слушая, как сердце сначала сжалось в сладкой, почти болезненной истоме узнавания. А потом затарахтело и заметалось за ребрами так неистово, что я едва им не подавилась.
Паша.
Это ведь действительно был он.
Это его силуэт стоял в проходе — высокий, поджарый, широкоплечий и тугой. В черном пальто поверх голубого кашемирового свитера. И он смотрел прямо на меня. В упор. Будто бы не верил, что я — это я. И в глазах его — темная глубина океана перед бурей, с лёгкой тенью тотальной усталости, которая делала его взгляд ещё более пронзительным.
— Это моё место, — сказал он низким, вибрирующим голосом, кивая на кресло, где лежал мой телефон и планшет, на котором я в полете собиралась посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм.
Но сначала я даже не поняла, что он от меня хочет. Просто таращилась на него во все глаза и до сих пор не верила, что он здесь. И говорит со мной.
Открыла рот, но слова застряли. Снова закрыла.
А затем кивнула, сгребая на колени свои манатки. И затряслась, словно трансформаторная будка. От нервяка дикого. И от неуверенности в себе, которую не помнила, когда вообще последний раз испытывала. Кажется, то было в прошлой жизни. А в этой рядом со мной садился мужчина, и огромный борт вдруг уменьшился до размеров коморки, где был только он и только я.
Ох…
Сразу тесно стало. И душно. И жарко. И все на свете. И плакать опять захотелось непонятно по какой причине. Просто потому, что он даже не поздоровался со мной.
Будто бы мы никогда и не были вместе.
Боже.
— Привет Ань, — прошептал Сенкевич, наклоняясь чуть ближе, так что его дыхание коснулось моего уха.
— Привет Паш, — выдохнула я, рассовывая свои вещи по местам, дабы занять руки и мозги.
И в этот момент самолет начал руление, а сердце мое глупое — биться чаще, словно в унисон с гулом двигателей.
И снова молчание.
Вот уже на борту погасили основное освещение. Вот уже мы взмыли в небо. Вот, как на ладони пред нами предстал хмурый предновогодний Питер и тут же потонул в облаках. Вот перестало гореть предупреждение «пристегните ремни», а стюардесса любезно принесла нам два бокала шампанского.
Сенкевич протянул ко мне свой, и я ему ответила. Чокнулись. Выпили. Снова замолчали.
Я смотрела прямо перед собой, не понимая, как вообще выдержу и переживу почти девять часов рядом с этим человеком. Сойду с ума? Скорее всего.
Или опозорюсь, и сама заведу с ним разговор. Узнаю все-таки, как он? Что нового происходит в его жизни? А затем, наверное, просто сдохну.
— Я не знаю, с чего начать, Анюта, — как-то обреченно прохрипел Паша, а я резко повернулась к нему и отрицательно затрясла головой.
Это он со мной?
Что происходит вообще?
Какого, мать его, черта он такое говорит?
А тем временем Паша продолжал крошить меня до состояния фарша.
— Я пытался без тебя. Честно пытался. Но уже не выходит. Не получается просто.
Я будто бы мертвый. Нет сердца. И души нет. И человека, который был любимый, а должен был стать родным, тоже нет. И это невыносимо просто, Аня.
Снова пригубил из бокала, коротко на меня глянул и вновь уперся глазами впереди стоящее кресло.
— Да и я не хочу больше без тебя. И я подумал, что куплю билет и целых девять часов буду дышать тобой. Вот тут — рядом. И, быть может, заведу какой-то разговор ни о чем, а ты мне ответишь. И мы проболтаем с тобой весь полет, как раньше. Когда я еще тебя не потерял. И я снова вспомню, какого это, просто не чувствовать себя полуразложившимся от тоски трупом.
Господи…
Я смахнула с глаз набежавшую слезинку, но слушать не перестала. Лишь отчаянно хваталась за эту умопомрачительную реальность, где Паша был рядом. И мне больше не было больно.
— Потом я уже по прилету, если бы ты позволила, пригласил тебя поехать вместе на экскурсию. Конечно, прицел бы у меня был далекоидущий и исключительно матримониальный. А дальше, я бы собрал всю волю в кулак и все-таки рискнул пригласить тебя на свидание. А ты бы…
Все. Подбородок у меня задрожал. И из груди вырвался всхлип. И так грустно стало оттого, что его голос звучал сейчас так надломлено. Будто бы он уже проиграл, но все равно упрямо пёр вперед, как танк.
К своей цели. Ко мне!
— И что бы я сделала, Паш? — просипела я, а он дернулся как от выстрела, а затем склонил голову.
— мне уже все равно, Анюта. Не любишь? Не нужен? Ты во мне разочаровалась?
Ладно, пусть так. Пусть! Я ведь тебя уже терял и, наверное, переживу это снова.
Но, пожалуйста, можно же хотя бы как-то общаться, что ли? Просто иногда созваниваться? Или изредка ходить на обед?
— А ты как хочешь? — прошептала я.
— Честно? — вскинул он на меня свои воспалившиеся глаза.
— Да.
— Я бы хотел, чтобы ты послала меня куда подальше, потому что я феерически облажался.
— Пф-Ф-ф, — вскинула я голову выше и часто заморгала, пытаясь прогнать слезы.
Но тщетно.
— Нет правда. Но я хочу, чтобы ты знала, пока еще не отфутболила меня окончательно: я тогда за тебя сражался, как мог. И как умел. И нет, мне не стыдно, что я использовал запрещенные приемы, потому что ты того стоила. Чтобы вот так — за тебя глотку рвали. Возможно, надо было просто тебя отпустить. Или утащить в берлогу и держать тебя там, пока бы ты не передумала от меня уходить. А потом бы заделать тебе штук десять детишек, чтобы точно не было уже никаких мстительных планов в твоей голове и сердце. Но нет Анюта. Врать я тебе не буду — мне не стыдно. Я не опустил руки и, насколько у меня хватило мозгов на тот момент, пытался тебя себе вернуть. Врал твоему Лиссу, врал тебе, врал себе. Но больше я так жить не хочу.
— Почему? — просипела я, отчаянно тиская бахрому своего пледа.
— Потому что это бег в никуда, Аня. И я мечтаю теперь лишь об одном — чтобы у меня была надежда на то, что я могу построить что-то настоящее для нас двоих.
Что-то, где не будет отдельно моих эгоистических желаний и уродливого прошлого, мешающего нам двигаться вперед. Что-то, что мы будем одинаково с тобой ценить, уважать и любить. Вместе.
— И… — голос все же меня подвел и пропал.
— Что? — с надеждой всмотрелся в меня Паша.
  
— С чего бы ты начал, если бы я вдруг согласилась снова начать с тобой общаться? — у меня зуб на зуб не попадал от расшалившихся нервов и какой-то зашкаливающей радости. Но мне было плевать.
Тут какое-то предновогоднее чудо происходило. А, может, я просто давно спятила и загремела в психушку.