Я тебя не любил... (СИ)

— Простите, Анна, а вы ведь дочь Артура Миллера? — наконец-то допер до причинно-следственных связей Гордей Воронцов, разглядывая мою бывшую жену пристально, словно бы под микроскопом.
Та царственно кивнула, ухмыляясь вдруг зазвеневшей тишине всеобщего осознания. Ибо тут-то до всех внезапно дошло, кто она такая. В том числе и для меня.
— Примите наши соболезнования в связи с вашей утратой, — загудели все присутствующие наперебой.
  
Но красноречивые взгляды никто не отменял. На нас смотрели вопросительно, но понимающе переглядываясь. До всех во всей красе дошло, откуда и по какой причине дует северный ветер. Но супруга Воронцова, видимо, преисполнившись женской солидарности, смерила меня насмешливым взглядом, а затем принялась отжигать.
— Так, так, так… Ну, теперь понятно, почему Лисс так долго вас прятал от алчных глаз высшего общества, моя дорогая. Таким сокровищем не хвастаются, а хранят за семью печатями, верно? Но, лично я рада, — заговорщически подмигнула она моей бывшей жене, — что нам всем же повезло узнать, какая вы красавица.
— Диана! — беззлобно фыркнул я, и все присутствующие рассмеялись.
Как и Аня, которая ни капли не смутилась и даже не покраснела. Скала.
Неприступная. И недостижимая.
— Ничего, — подмигнула она мне, а затем пустила пулю в лоб, — я внакладе не осталась. Но за мужа своего бывшего очень переживаю. Можно сказать, как никогда. все же два года прошло, а он так и не нашел себе ту единственную и неповторимую, кто на старости лет согласится ему воду в постель таскать.
Так легко. Так непринужденно. Будто бы и не было никогда того тяжелого разговора на кухне, когда я рубил правду-матку, а Аня плакала. Или того секса на офисном столе в моем кабинете. И дня, когда нас развели, а я ушел не оглядываясь. Сейчас мы все тут смеялись. Она и я тоже.
А мне вдруг стало до тошноты противно все это обсуждать. Хотелось просто стянуть с себя пиджак, завернуть в него хрупкую фигурку бывшей жены и увезти отсюда, от всех этих пронизывающих любопытством глаз.
А затем просто любить ее всю ночь напролет, пытаясь прикрутить яркость на всех этих болезненных воспоминаниях. Пока однажды они совсем не сотрутся, заменяясь новыми.
Я бы хотел.
С ней.
Снова.
Именно поэтому, быть может, и над ее словами задумался про старость и чертову воду. Представил себе ее, уже морщинистой и седой рядом. Усмехнулся. Но ожидаемо не почувствовал, ни раздражения, ни отторжения.
А ведь так оно всегда и было. Никогда прежде я не зависал на женщине настолько сильно, как это было с ней — с Аней. Даже тогда, кода я откопал ее в провинциальной дыре, наивную, глупенькую и неискушенную. Я желал ее! До‚ ломки! Старался угодить и удивить. Пытался стать для нее лучше.
Я бы весь мир к ее ногам кинул, если бы только она спустилась ко мне со своего недостижимого пьедестала, где миром заправляют правила приличия, мораль и стыд.
И все прятал того зажравшегося урода куда подальше, боясь, что она увидит меня настоящего и окончательно разочаруется. Передернет брезгливо плечиками и скажет, что я для нее даже при всех моих бездонных счетах, всего лишь пустышка.
Так прошло три года.
А потом я заебался стараться быть для нее тем, кем не являюсь.
И ее возненавидел, что она ни разу до меня таки не снизошла.
— Начинается, — вырвал меня кто-то из моих тухлых мыслей, а я облегченно выдохнул.
Галантно предложил Ане свой локоть и повел ее в зрительный зал. Что было дальше, пропустил мимо. Залипал откровенно. зависал, принюхиваясь, прислушиваясь и вглядываясь в девушку рядом. И в один прекрасный момент, когда фильм уже почти подошел к финалу, меня вдруг ударила мысль.
Страшная.
Беспощадная.
Но такая болезненно-острая, что я на минуту задохнулся. Потому что это чертовски сложно — наступить себе на горло и попробовать заново все то, что однажды уже не получилось. Особенно когда девушка, на которую ты поставил в олл-ин, все полтора часа кряду дергалась на свой мобильный, хмурилась и нервно кусала губы.
Показ завершился бурными овациями. Поток приглашенных хлынул на выход.
Друзья предложили культурно продолжить вечер в ресторане, но Аня вежливо отказалась, а затем уверенно двинула прочь из кинотеатра, да так прытко, что я еле-еле нагнал ее уже у выхода.
— Подвезу?
— Прости, Игнат, но я..
— Я настаиваю, — безапелляционно рубанул я, а она все же кивнула, хоть и перед этим смерила меня раздраженным взглядом.
— Ладно. Но предупреждаю, собеседник из меня уже никудышний. Выдохлась.
А мне как бы дальше и не разговоры от нее были нужны.
На выезде собралась нехилая такая пробка. Едем пять метров в час, если не меньше. Аня хмурилась, кусая губы, и с кем-то усиленно переписывалась. Но молчала. Ни слова без дела, и меня это почему-то снова зацепило.
Сильно!
Как заусенку, что кажется такой маленькой и незначительной, но стоит ее сорвать
— и пизда. До крови. До мяса.
— Какие-то проблемы?
— Да, забей, — процедила сухо и отвернулась, думая о чем-то своем.
А затем вдруг неожиданно улыбнулась.
— Что? — вопросительно приподнял я бровь, почему-то веря в то, что она начнет болтать о чем-то, что касается над двоих. Ну или хотя бы ее лично.
И снова мимо.
— Черт, этот Воронцов и его друг Величко! Я в шоке!
— Не понял, — недоуменно дернул я подбородком.
— Они же эти, — растопырила она пальцы, а затем заразительно рассмеялась, — айтишники, программисты.
— и?
— Не тупи, Игнат! Где их засаленные кофты? Где уродливые очки? Где в конце-то концов, борода, в которой запуталась лапша быстрого приготовления?
Я прыснул. Через секунду и вовсе заржал в голос.
— Блядь, Аня!
— Нет я серьезно, — смешно округлила она глаза, и я совсем ударился в веселье.
— Это что за Алены Делоны, м-м? Я таких даже в модных журналах не видела!
Короче, это были какие-то неправильные пчелы.
Она сокрушенно покачала головой, а я вытер с глаз проступившие слезы.
— Если хочешь знать, то в школьные годы у них все почти так и было.
— Да иди ты? — недоверчиво прищурилась моя бывшая жена.
— я не вру, — поднял я руки вверх, — Гордей и Ванька лично мне рассказывали, что были доходяжными додиками со всеми этими усиками девственности и прочими атрибутами неудачников.
— И что пошло не так?
— Женщины, — выдал я, — движущая сила любого прогресса. Не будь вас, таких красивых и неприступных, мы бы, мужики, так бы до сих пор в пещерах и жили, ковыряясь в зубах не деревянными зубочистками, а рыбьими костями.
— Бедолажки, — фыркнула она.
— Кто? — искренне удивился я. — Вы или мы?
И теперь мы уже оба захохотали, понимая, как вывернулся этот разговор.
— А что-то ведь в этом есть, да? — задумчиво протянула Аня спустя минуту тишины.
— Что ты имеешь в виду?
— Что где-то обязательно должен страдать хотя бы один мужчина, чтобы женщина была по-настоящему счастлива.
Я посмотрел на нее удивленно. А затем вдруг осознал, что она абсолютно, черт возьми, права. Потому что в этом, видимо, и заключался весь смысл пресловутой любви: где-то тупо обязан ради своей Музы надрывать зад долбанный царевич, совершая подвиг за подвигом. Просто потому, что так надо. И так кто-то придумал.
И так захотела она — свет очей, которой он так отчаянно мечтает присунуть.
Но вот парадокс — это нужно и мужикам ничуть не меньше, чтобы ценить. Уважать. И дорожить своей женщиной..
То, что достается легко и без страдания мы просто используем и шлем на хуй. Без сожаления.
И это тоже факт.
— Ох, черт — шепот Ани вырвал меня из моих мыслей.
— Что-то случилось?
  
— Так, ерунда.
— Да ладно тебе, — улыбнулся я, внутренне диссонируя с тем, что она закрывалась от меня.
— Просто не все идет так, как мне хочется.
— А как тебе хочется? — улыбнулся я плутовато, а Аня закатила глаза.
— Чтобы ты молча и как можно быстрее довез меня до дома.