Я тебя не любил... (СИ)

И остались только мы.
Этот мужчина, что смотрел на меня с внезапно разгоревшимся интересом. И я— та самая дурочка Аня Арефьева, которая так хотела улыбнуться ему в ответ, чтобы дать понять: я согласна.
На все!
Потому что так сильно по нему скучала. И до сих пор его любила.
Я бы опозорилась. Я совершенно точно вытворила бы какую-то неведомую хрень, если бы голос местного координатора мероприятия не отрезвил меня, сообщая, что торги вот-вот начнутся, а это значит, что всех гостей приглашают в главный зал, на праздничный ужин.
  
Есть, пить и сорить деньгами — это ведь так здорово!
Только это меня и спасло. Я равнодушным взглядом окинула с близкого расстояния черты лица Игната, утонула в его черных глазах и почти схлопотала сердечный приступ от его близости. Но выстояла. И теперь с абсолютно ровной спиной удалялась от него под руку с Сенкевичем, чувствуя, как мой затылок бомбардирует взгляд Лисса.
— Идеально, — кивнул мне Паша.
— Что дальше? — прохрипела я, усилено хапая ртом живительный кислород.
— Дальше ты будешь целый час сидеть и травиться образом своего бывшего мудака в непосредственной от него близости. Он будет пялиться на тебя, но подойти не решится. Ты ему не знакома. Я — тоже. Ты чужая женщина. Но просто жрать твой образ ему никто уже не запретит.
— Погоди. А если он как-то разнюхает что я — это я?
— Не разнюхает. Ты по своему пригласительному не проходила. Только я и плюс один.
— Но отец может сказать.
— Он не станет афишировать наш мезальянс. А Лисс слишком горд и безразличен, чтобы наводить справки.
— Ладно. И что дальше?
— Пока ничего, Аня. Просто привыкай. Потому что однажды он пойдет в лобовую атаку. И если ты так и останешься влюбленной в него нежной ланью, то он легко поимеет тебя во все щели и во второй раз. А мы ведь не для того так усердно старались, чтобы все сладкое досталось только этому плохому мальчику, верно?
— Разумеется, нет — просипела я.
— Вот и ладушки.
— Я свихнусь с тобой, честное слово... — закатила я глаза, а затем уселась за круглый столик, который был уставлен закусками и напитками, а также предлагал ознакомиться с лотами этого вечера: что-то из антиквариата, что-то из живописи современных художников, немного раритетного оружия и гвоздь программы — зеркало из опочивальни самих Романовых.
— Аня, приготовься, — жестко одернул меня Паша, а я села на свой стул и мысленно послала небу молитву, в которой просила только об одном — не упасть мне в обморок.
Ибо Игнат Лисс уселся в непосредственной от нас близости. Нас разделял всего лишь десяток метров. И мы фактически были напротив друг друга.
Жесть…
— Ты специально это сделал? — шикнула я на Сенкевича, но он только усмехнулся и кивнул.
— естественно. И да.
— Что?
— Не смотри на него, иначе глаз не оторвешь.
Черт.
— но…
— И испортишь мне все веселье. Ну и, конечно же, смажешь эффект от следующего акта нашего спектакля.
— О чем ты толкуешь? — охнула я.
— Увидишь.
Сенкевич дал мне знак ознакомиться с предложенными за столом закусками и напитками. Устрицы, черная икра, фуа-гра, хамон и идеально прожаренный стейк из мраморной говядины — все было по высшему разряду. Игристое тоже мне пришлось по душе, но я предпочла всего лишь пригубить его, так как чувствовала, что совсем потеряю голову, если налягу на алкоголь.
А тем временем Лисс полностью сосредоточился на том, что ему болтала его спутница, а также лениво что-то просматривал в своем телефоне. Ел. Пил.
Перекидывался приветствиями с теми, кто проходил мимо. Минут на пять завис на разговоре с каким-то тучным стариком. Затем крепко пожал руку мужчине, который сел с ним рядом и оказался мне смутно знакомым.
— Панарин, — пробормотала я.
— Никак старый приятель? — ухмыльнулся Паша.
— Да, — кивнула я, — пытался меня оперативно склеить, когда думал, что мой бывший муж приказал долго жить.
— Ааа, — потянул Сенкевич, — пиявка обыкновенная
А я рассмеялась.
— как и все.
— да.
Мы какое-то время праздно пили и ели, говорили о чем-то своем, но при этом о совершенно пустом. Словно бы каждый из нас понимал, что разговоры — это лишь хлипкое прикрытие для обнаженных до предела нервов. Я вся превратилась в натянутую струну и в какой-то момент не выдержала.
— Я его не заинтересовала, — потерянно прошептала и вконец сникла.
— Ничего подобного, — фыркнув, возразил Паша, а я до боли прикусила нижнюю губу.
— Он не смотрит на меня.
— В корне неправильная констатация факта: он пытается не смотреть на тебя.
Чувствуешь разницу?
— Ну точно, — покачала я головой, но Сенкевич тут же схватил меня за ладонь и с силой ее сжал. До боли.
— Панарин уже оглянулся на тебя и проверил, на кого это так пристально палит его друг пока ты этого не замечаешь.
Вау!
— Ладно... — кивнула я и вся сосредоточилась на ощущениях. Приказала себе дышать медленнее, ровнее. Потушила тот огонь, что выжигал меня изнутри. И заставила себя не трястись жалкой Каштанкой.
Это глупо.
— мне можно выбрать приз? — улыбнулась я Паше призывно, а он мне подмигнул.
— Естественно.
— Хочу вот этот револьвер, — ткнула я в соответствующий предмет в проспекте, а Сенкевич лишь согласно кивнул мне, принимая мое желание к сведению.
А там уж начались торги.
Лот первый. второй. Третий. Паша не вступал в баталии, лишь вяло следил за ставками. Лисс же прикупил уже две картины и какую-то уродливую статую, похожую на скрюченную старуху, что многозначительно называлась «Вечность».
На лоте под номером пять я наконец-то почувствовала это. Больно! Жарко!
Страшно!
— Что мне делать, Паш? — в ужасе стиснула я в руке вилку.
— Ничего. Говори со мной. Смейся. Минут через двадцать можешь снова наградить его равнодушным взглядом. Потом отвернешься и нежно, но многозначительно погладишь мою ладонь, прикусишь нижнюю губу и потянешь меня на себя, чтобы пробормотать на ухо какую-нибудь чухню. После я куплю тебе твой гребаный пистолет.
Боже, я уже говорила, что обожаю своего мужа?
— А дальше?
— А дальше будет сюрприз, Анюта.
Ладно.
И я сделала все, как просил меня Паша. Да, мне было чертовски тяжело не напарываться на черные глаза Лисса, которые буквально буравили меня насквозь.
Атаковали.
Распинали!
Я из последних сил корчила из себя беззаботную стрекозу, тогда как сердце мое задыхалось от бурлящей крови.
Мне так хотелось встать и показать своему бывшему мудаку средний палец, а потом упасть и рыдать навзрыд, умоляя его отпустить меня! Потому что я так отчаянно устала его любить и ненавидеть. Я до рези в глазах мечтала просто проснуться утром и почувствовать, что я наконец-то свободна от его оков. Что сердце больше не болит и не воет, требуя отмщения.
Что мне уже не нужно корчить из себя айсберг. Что я наконец-то им стала!
А там уж, вот на такой метафизической адовой сковородке, истекли те самые двадцать минут, о которых говорил Паша. И я решилась действовать.
Я выдохнула. Мысленно перекрестилась.
И впилась глазами в Сенкевича, безмолвно прося у него поддержки, а когда получила ободряющий кивок, перевела взгляд на любимого палача.
В упор.
Он сидел абсолютно расслаблено. Одна рука на столе, вторая вальяжно закинута на спинку стула. Смотрел исподлобья. Давяще! Но с едва уловимой улыбкой на лице. Рядом с недовольно надутыми губами кипела от негодования его забытая сисястая блондинка.
Шикарно!
Прямо допинг для моего некогда разбитого в хлам самолюбия. Потому что сейчас Игнат Лисс невербально пытался мне донести, что он заинтересован. Очень. И если я захочу, то получу его. Мне просто нужно пренебречь своим спутником, потому что он уже сделал это — списал свою музу-однодневку в утиль.
  
Как это мило, господи.
Наверное, не нужно говорить, что после такого искрометного комплимента в мой адрес, мне не составило никакого труда отвернуться от Лисса и со щенячьей нежностью посмотреть на Сенкевича? Дотронулась до его ладони, как он и просил, а затем потянула Пашу на себя и прошептала ему на ухо.