Опьяненная любовью (ЛП)

Запираюсь в ванной. Раздеваюсь, и едва струи воды касаются тела, я закрываю глаза, чувствуя, как хоть немного спадает напряжение в плечах.
Как же может моя жизнь оказаться вечной, непрекращающейся карой? Намыливаюсь, тянусь к флакону с шампунем.
Проклята за то, что полюбила Зло. Боль, которую я терпела каждый божий день, депрессия, в которую я регулярно проваливалась, и одиночество, пожирающее меня настолько, что хотелось просто раствориться в воздухе. Всё это изначально было частью моей судьбы.
  
Делаю глубокий вдох. Я даже злиться не в силах — печаль полностью обессиливает меня, а смятение тянет на дно.
Погруженная в свои думы, я не замечаю, что шампунь начинает вовсю изливаться из флакона. Черт, я выдавила слишком много. Перестаю сжимать пластик, пытаюсь запихнуть часть жидкости обратно и ставлю флакон на маленькую полочку справа.
Пока я массирую затылок круговыми движениями, слова Элайджи продолжают эхом звучать в ушах.
Зло любит тебя уже больше сотни лет. Он всегда ставит этот код на свои замки. Он никогда не забывал тебя, Лавиния. Я схожу с ума.
Два разных человека, но одна судьба. Артур — это Зло, Зло — это Артур. Та «я», которую я не помню, любила Зло настолько, что согласилась выйти за него замуж; нынешняя же «я» намертво связана с ним проклятием.
Позволяю воде смыть пену с волос. Если бы я осталась в своем мире и никогда не встретила Артура, со мной случилось бы именно то, что предрекало проклятие. Я бы покончила с собой в этом бесконечном круге боли.
Выключаю кран, заворачиваюсь в полотенце и выхожу из душа.
Вспоминаю, как яростно я ненавидела Артура за то, что он спас меня в тот вечер, — ведь я всем сердцем, до крика жаждала смерти. Мечтала исчезнуть, и это желание было рождено несчастьями, неразрывно связанными с проклятой любовью.
— Нет, она не пойдет со мной. — Звук голоса, который я не слышала целую вечность, вызывает во мне бурю эмоций, заставляя внутренности сжаться. Голос хриплый, надтреснутый, доносится из гостиной. Я замираю на месте и прижимаю ухо к двери. Он говорит с Элайджей? — Вся её жизнь, вернее, все её прошлые жизни были прокляты из-за меня. Как я могу даже смотреть ей в глаза, не чувствуя себя… ничтожеством?
Надеюсь домашние туфли и бесшумным, стремительным шагом выхожу из ванной, направляясь к ним, пока капли воды до сих пор стекают по моим обнаженным плечам.
— Избегать её — не выход, — жестко парирует Элайджа. — И ты точно не можешь выбраться отсюда в одиночку.
— Я сделаю это с твоего разрешения или без него.
Осторожно заглядываю из-за порога: Элайджа качает командой, скрестив руки на груди, а перед ним стоит Артур — я вижу только его широкие плечи. Они уставились в мониторы. Я прижимаюсь к стене и жадно слушаю.
— В одиночку — это слишком большой риск, теперь все знают, кто ты, все тебя ищут.
— С чего ты взял, если никто из нас не сует носа наружу?
— Я слежу за сводками по радио. — Он вытаскивает из кармана старый приемник, выдвигает стальную антенну и крутит ручку, переключая частоты. — Хочешь послушать?
Артур склоняется над ним: передача звучит слишком тихо, отсюда мне ничего не разобрать.
Выхожу из своего укрытия.
— Что они говорят? — спрашиваю я.
Артур мгновенно напрягается и поспешно выключает радио.
— Я уйду тайком, никто меня не заметит. — Он полностью игнорирует мой вопрос, отрезая меня от разговора и даже не удостаивая мимолетным взглядом.
Вскидываю руки, чтобы привлечь его внимание.
— Куда ты собрался?
— Он намерен выйти наружу и написать письмо Эдоардо, — лишь Элайджа снисходит до объяснений. — Ужасная затея, — добавляет он.
— Письмо? А если тебя узнают, что нам тогда… — Я не успеваю закончить вопрос, Артур грубо обрывает меня:
— Тебя это не касается, — шипит он ледяным тоном, который ранит меня до глубины души.
Смотрю на него, ошеломленная, пока ярость и смятение борются в моем сердце. Почему он так со мной обращается? Он разворачивается к выходу.
— Я возьму твою одежду, шляпу и маску. И не вздумай меня останавливать, Элайджа. — Он проходит мимо меня, не добавив больше ни слова.
Смотрю на Элайджу, надеясь, что он воспротивится, что-то предпримет или намертво заблокирует выход, но нет. Он даже не шевелится.
— Ты собираешься просто позволить ему уйти?
Легкий кивок головы в ответ.
— Лучше это, чем то гробовое молчание, в котором он пребывал все последние дни. Его не поймают, к тому же увидеть всё своими глазами — лучший способ заставить его поскорее смириться с реальностью.
— Значит, тебя всё устраивает? — Я чуть не смеюсь от бешеного нервного напряжения. — Ты хочешь, чтобы он пошел туда и отправил письмо Эдоардо? Мы ведь даже не знаем, как тот отреагировал, и уж точно его первым порывом не будет броситься к нему в объятия. Дворец сейчас на осадном положении.
— Он хочет выйти и убедиться во всем лично? Пусть идет, это ускорит развязку.
Я в полнейшем шоке. Всё это кажется каким-то сюрреалистичным, спланированным самоубийством. И даже если предположить, что ему удастся пройти незамеченным, как он собирается передать это письмо? Направляю решительные шаги в сторону спальни, где он заперся.
С силой распахиваю дверь — нервы на пределе.
Он поднимает голову; одна его рука застыла на ремне джинсов, грудь полностью обнажена под искусственным светом лампы, а во взгляде сквозит та самая пустота, из-за которой я чувствую себя ничтожной.
— Вон.
Одно слово, один приказ — очередной хлесткий удар вдогонку к его ледяной неприязни.
— Нет. — Захлопываю дверь у себя за спиной. — Это чертовски идиотская затея.
Он опускает голову, уставившись в пол, пальцы по-прежнему неподвижно лежат на ремне.
— Мне теперь раздеться у тебя на глазах?
Пожимаю плечами.
— Валяй, для меня ты всё равно что пустое место. Тебе же от этого хуже не станет, так? — Мой тон звучит уверенно, но внутри я умираю от дикого страха — боюсь, что не смогу достучаться до него, не смогу до него дотянуться.
Он расстегивает пряжку и швыряет ремень на кровать, затем расстегивает джинсы и тянет вниз замок. Если он надеется, что это зрелище заставит меня позорно сбежать, то он крупно просчитался. Устремляю взор в потолок и жду. Слышу, как он медленно стаскивает джинсы.
Терпи, Лавиния. Жду пару минут, затем чуть опускаю взгляд и вижу, что он натягивает черные брюки Элайджи. Они сидят на нем идеально. В поясе слегка проглядывает край белого нижнего белья, кожа у бедер кажется бледнее и испещрена едва заметной сетью вен, уходящих вверх. При каждом движении его мышцы перекатываются со всей гармонией безупречной скульптуры, изваянной великим мастером.
Он хватает черную футболку и стремительно натягивает её. Ткань плотно облегает его грудь, обрисовывая её в совершенстве. Прячет кудри под кепкой, надевает серую толстовку и натягивает черную маску, которая закрывает половину лица, оставляя открытыми лишь глаза.
Он разворачивается, но я продолжаю стоять как вкопанная прямо перед дверью. Чтобы выйти, ему в любом случае придется оттолкнуть меня, а я не сдвинусь с места, пока не пойму, что творится в его голове. Его взгляд падает мне на грудь; опустив немного голову, я замечаю, что полотенце сползло. Слегка обнажившуюся линию груди я торопливо прикрываю рукой.
— У меня нет времени на пустые пререкания, потеснись.
— Ты снисходишь до разговора со мной только для того, чтобы раздавать приказы? — парирую я.
Его глаза блуждают по потолку, полу, переходят на его ботинки, но принципиально, точно боясь оступиться, избегают моего лица. И это лишь сильнее усугубляет моё тягостное смятение.
  
Он хранит молчание. Уверенно наступает на меня, глядя куда-то мне за спину; я раскидываю руки в стороны, и когда между нами остаются жалкие два сантиметра, я судорожно задерживаю дыхание.
Резким, неуловимым движением он пытается вильнуть влево, но я мгновенно перехватываю его, вцепившись в руку. Он отпрядывает от меня, словно с брезгливым отвращением.