Опьяненная любовью (ЛП)

Бросаю последний взгляд на Артура: правая щека прижата к подушке, брови нахмурены, тело напряжено до предела.
Бреду по узкому коридору в спальню и падаю на первую же свободную койку. Жесткий матрас скрипит, пока я сворачиваюсь калачиком в центре. Как только закрываю глаза, кровь и ужас заполняют мой разум.
Ворочаюсь с боку на бок. У меня слишком много страхов без ответов, слишком много спутанных нитей, скрытых в потайных углах сознания, которые то и дело вырываются наружу. Вспоминаю Придворную даму, Рантала и Вирджинию… всех тех, кого еще вчера считала близкими. Гадаю, будут ли они охотиться и на нас.
  
Будут ли они считать, что Артура нужно уничтожить навеки.
Раздается истошный крик.
Я вскакиваю, сердце колотится как бешеное. Вцепляюсь в простыню и озираюсь по сторонам. Вокруг — два ряда двухъярусных коек и давящие металлические стены.
Мне требуется пара секунд, чтобы вспомнить, где я и чей это был душераздирающий крик.
«Артур».
С тяжелым дыханием соскакиваю с кровати и бросаюсь к двери. Я понятия не имею, сколько времени провела в беспамятстве — единственное, чего я желала каждой клеточкой своего тела, это чтобы всё произошедшее оказалось лишь нелепым, дурным сном.
Несусь по коридору, и тревога так сильно сжимает грудь, что мысли путаются, становясь невыносимо тягучими. Застаю его у самого выхода — Элайджа перегородил ему путь. Артур смотрит на него, как хищник на добычу, готовый в любой миг вцепиться в глотку.
— Я же сказал: проваливай к чертям, второй раз повторять не стану.
«Он очнулся».
Внутри меня бьется лишь один вопрос: «Это Артур или Зло?» — Ты не выйдешь, тебя прикончат на месте.
— О чем ты вообще несешь? — Он раздраженно проводит ладонью по волосам. — Я должен короноваться. Подвинься и дай мне пройти, иначе тебя казнят за соучастие в похищении — вдобавок к тому приговору, что у тебя уже есть.
«Он ничего не помнит… Он…» — Артур? — зову я.
Он замирает на пару секунд, а затем медленно, с тягучей ленцой оборачивается. Встречаюсь взглядом с той самой нежностью, которая начисто игнорирует багровые пятна крови, испачкавшие его скулы. Я хочу что-то сказать, но слова застревают в горле, рискуя рассыпаться в прах.
— Лавиния, — шепчет он мягко, и моё сердце пропускает удар, пока он с ног до головы изучает меня взглядом. — Твоя одежда… она в крови… Что?.. — Он растерянно моргает.
— Ты не помнишь?
— Что я должен помнить?
Невинность, с которой он задает этот вопрос, разрывает моё сердце на куски. Перевожу взгляд ему за спину, и Элайджа едва заметным кивком подбадривает меня продолжать.
— Артур, что я должна помнить? — повторяет он, на этот раз с ноткой легкого нетерпения.
Я не хочу, чтобы он вспоминал. Не хочу видеть, как он ломается. Не хочу… чтобы он жил с этим грузом.
Протягиваю ему руку:
— Хочешь, отойдем ненадолго в сторонку? — предлагаю я, и Элайджа едва заметно хмурится.
Артур смотрит на мою ладонь, зависшую в воздухе; он понимает, что я что-то скрываю, но, несмотря на подозрения, всё равно делает шаг навстречу. И еще один. И еще. Его пальцы едва касаются моих, но в тот момент, когда он готов переплести наши пальцы, он замирает.
— Я убил Короля.
Признание, звучащее как окончательный приговор, превращается в невыносимый стыд.
Ужас искажает его лицо, когда он смотрит на свои дрожащие, окровавленные руки. Он вскидывает голову, словно надеясь найти что-то, что опровергло бы этот факт, но в моих глазах читает лишь ту страшную истину, которую я пыталась скрыть еще хоть на мгновение.
— Что я наделал? — спрашивает он сорвавшимся шепотом.
Делаю шаг к нему, но он резко отшатывается.
— Что я наделал? Я… я… убил отца… я… убил… — Он вцепляется в волосы, словно пытаясь вырвать их с корнем, чтобы хоть как-то притупить нестерпимую боль и ярость по отношению к самому себе. Он бьет себя кулаками в грудь с такой пугающей силой, что мне становится страшно. Он оседает на пол, сотрясаемый судорожными рыданиями.
«Я никогда прежде не видела, чтобы Артур плакал».
Элайджа пытается помешать ему калечить себя, но физическая мощь Артура берет верх.
«Я никогда не видела, чтобы Артур причинял себе боль».
Опускаюсь перед ним на колени и, вопреки его попыткам отстраниться, заключаю в объятия, бережно поглаживая по спине. Его тело бьет крупная дрожь, а из груди вырывается такой душераздирающий стон, что он звучит как самая печальная на свете мелодия.
«Я никогда не видела Артура настолько сломленным».
— Дыши… просто дыши… — Я страдаю вместе с ним, и отдала бы всё, лишь бы избавить его от этого ада.
Он видел меня в таком состоянии бесчисленное количество раз. Для меня же всё происходит впервые, и я до смерти боюсь, что не смогу вытянуть его из этой бездны, что он утонет в ней на моих глазах. Артур всегда умел возвращать мне улыбку одним лишь взглядом. Он всегда дарил мне свет, развеивающий любую тьму.
Я не уверена, хватит ли у меня сил сделать то же самое для него. Поэтому я просто прижимаю его к груди, и его слезы становятся моими.
Я смотрю, как он плачет, и плачу сама.
Виноватая в том, что люблю его.
Глава 37
Лавиния
Он не ест, не пьет и не разговаривает. Артур полностью изолирует себя от мира, укрывшись за непреодолимой стеной. Его черты лица напряжены, а глаза кажутся безжизненными.
Элайджа опускает тарелку на столик прямо передо мной.
— И сегодня он не притронулся к еде. — Консервированный тунец да пара энергетических батончиков — вот и все источники пропитания, что у нас здесь есть.
Прошло два дня с тех пор, как мы укрылись под землей. Я понятия не имею, что творится там, снаружи, но могу лишь предполагать, что улицы захлестнул тотальный хаос. Видеокамеры, которые установил Элайджа, транслируют патрули королевской гвардии, прочесывающие местность вокруг нашего убежища.
Мы у них под самым носом, но они нас не видят. Они уверены, что мы прорвались к границе, — именно так объяснил мне Элайджа.
Промакиваю губы салфеткой.
— Когда мы сможем выйти? — Опускаю пустую жестянку из-под тунца на столик.
— Сначала всё должно улечься.
— Ему бы не помешало глотнуть свежего воздуха… — осторожно замечаю я.
После того надрывного, страшного плача Артур ушел в глухое, абсолютное безмолвие. Он похож на призрака, и лишь едва заметное дыхание — единственный признак того, что в нем еще теплится жизнь.
— Ему бы не помешало выговориться.
Вздыхаю.
— Я знаю. Пытаюсь подойти, но он меня отталкивает. Он не выходит из той комнаты; вчера вечером я хотела укрыть его простыней, а он резко отшатнулся. Кажется, он просто не хочет видеть меня рядом. — Эти слова даются мне с трудом, и жгучий стыд сдавливает горло.
Элайджа принимается за свою порцию, медленно жуя и обдумывая мои слова.
— Нужно набраться терпения, сейчас самый хрупкий момент. Я абсолютно уверен, что он тебя не ненавидит, он на это попросту не способен.
Сжимаю пальцы в кулаки. Не способен. Я должна быть терпеливее… наверное. И всё же я отчетливо чувствую, как внутри нас оборвалась какая-то невидимая струна, что-то, что не подвластно моему контролю. Что-то, что заставляет его держать меня на максимально возможном расстоянии.
Поднимаюсь на ноги.
— Пойду приму душ, — сообщаю я ему.
Он кивает, пока я ухожу.
Отыскиваю свою выстиранную и отглаженную придворную форму и направляюсь в ванную. Элайджа подготовил в убежище запас камуфляжных костюмов, которые я могла бы использовать, чтобы переодеться, но они мне безнадежно велики, а в своем привычном платье я чувствую себя гораздо увереннее.
  
Свет в коридоре то и дело мигает. Эта нора душит меня, мне хочется вдохнуть чистого воздуха хотя бы десять секунд. Но приходится смириться. Немного горячей воды поможет хоть на миг забыть, что я заперта в капкане здесь, внизу, и немного прояснит мысли.