Опьяненная любовью (ЛП)

— Тебя никто не услышит. Вся стража сейчас стянута к Трибунам ради Трех испытаний. Первое я уже завершил, а через пятнадцать минут начнется второй тур.
Три испытания… Неужели они уже сегодня? — По твоим округлившимся глазам вижу, что от тебя снова всё скрыли. Если я выдержу эти тесты, то надену корону. И я явился сюда, чтобы расставить все точки над «и» до того, как это случится.
  
Он делает резкий шаг вперед, но я жестко пресекаю его порыв:
— Стой где стоишь! — бросаю я сквозь стиснутые зубы.
Он тяжело вздыхает и раздраженно запускает ладонь в свои волосы, черные как смоль. Только сейчас я обращаю внимание на его облачение: на нем безупречный строгий костюм цвета грозовой тучи и темный галстук, плотно стянутый у воротника. Он станет королем. Он недовольно цыкает языком:
— Ладно, признаю: в лесу я перегнул палку. Я пришел принести свои извинения.
Обида и гнев внутри меня продолжают полыхать живым огнем. Я ни на грош не верю в этот дешевый спектакль — его притворное раскаяние шито белыми нитками. И действительно, после секундной паузы он своим привычным надменным тоном оглашает манифест вечной войны:
— Но это не отменяет того факта, что я тебе не верю. Я знаю, что ты скрываешь от нас нечто грандиозное, Лавиния, и клянусь — я выжгу из тебя эту тайну.
— Прекрасно. А теперь проваливай. — Указываю ему на дверь, отчаянно пытаясь казаться сильной и непреклонной, хотя каждая клетка моего существа бьется в неукротимой дрожи.
— Уясни себе раз и навсегда: это мой дворец. И если ради его спасения мне придется примерить на себя роль главного злодея в этой истории, у меня не дрогнет ни одна жила.
— И это ты называешь извинениями? Из твоих уст звучат одни лишь неприкрытые угрозы. Если ты сию секунду не очистишь комнату, клянусь — я заору так, что стены рухнут.
Исказив лицо порочной, садистской ухмылкой, он отступает к дверям:
— Мы еще вернемся к этому разговору, Лавиния.
Он выплевывает моё имя с такой лютой, концентрированной злобой, словно я — первопричина всех несчастий этого мира. То самое место под сердцем, куда в моем ночном кошмаре вонзился его клинок, снова начинает ныть от вполне реальной боли.
Раздавленная, я молча провожаю его взглядом и далеко не сразу прихожу в себя. Проходит несколько долгих минут, прежде чем оцепенение спадает и я вспоминаю, куда направлялась до того, как Эдоардо застал меня врасплох. Подбираю туфли с пола, обуваюсь и быстрым, чеканным шагом иду по переходам. Избегаю смотреть в глаза встречающимся гвардейцам: заметь они мою лихорадочную растерянность, тут же доложили бы Придворной даме, а мне сейчас жизненно необходимо, чтобы меня никто не остановил.
Ускоряю шаг; я уже знаю эти лабиринты наизусть и вскоре оказываюсь перед лестничным пролетом, ведущим прямиком в подземные казематы.
— Ты за посудой, верно? Собери подносы из всех камер, кроме изолированной. — От внезапного голоса стражника справа я инстинктивно вздрагиваю. Послушно Киваю, искусно маскируя испуг.
— А в изолированной… кто? — спрашиваю неуверенно, пока он отпирает передо мной решетку. Некоторые узники провожают меня тяжелыми взглядами, другие спят, скрючившись в грязных углах, третьи неистово колотят железными кружками по прутьям.
— Приспешник Зла. Его казнят послезавтра.
У меня перехватывает дыхание от ужаса: он говорит об Элайдже.
— Ка-казнят… — эхом выдавливаю я.
Мужчина проворачивает ключ в замке перед нами:
— Такова плата за отказ от признания вины. Новые законы Его Высочества Эдоардо. — Он делает жест, позволяя мне пройти. — Закончишь — я буду ждать здесь.
— Спасибо, — шепчу я едва слышно.
Бреду по узкому, душному проходу. План Эдоардо по искоренению Зла прост и чудовищен — вырезать каждого, кто встанет у него на пути. «И ради его спасения мне придется примерить на себя роль главного злодея в этой истории, у меня не дрогнет ни одна жила». С трудом сглатываю вязкую слюну: так вот что он имел в виду сегодня утром. Это была не просто пустая угроза, а полноценный, беспощадный ультиматум.
Сворачиваю за угол и в самом конце тупика натыкаюсь на единственную изолированную камеру. Элайджа застыл в самом центре на каменном полу, скрестив ноги и закрыв глаза, словно погруженный в глубокую медитацию. Руки замкнуты на груди, лодыжки скованы тяжелыми цепями, удерживающими его на месте; истощенный до предела, с багровыми кругами вокруг глаз и потрескавшимися губами. Я способна различить его силуэт лишь благодаря крошечному лучу света, который прорывается сквозь узкую заколоченную щель под самым потолком.
— Сколько лет, сколько зим. — Он медленно открывает веки, и его темные, затопленные бездной радужки прошивают меня насквозь. Он всегда знает, какие мысли роятся в моей голове, еще до того, как я успеваю открыть рот. И эта его мистическая проницательность лишает меня остатков покоя. — Я был уверен, что после нашей прошлой беседы ты сюда больше не сунешься. Что, кошмары спать не дают?
— Тебя казнят.
Уголок его губ ползет вверх в слабой, но искренне лукавой ухмылке:
— Я в курсе, мне уже объявили приговор. И держат на голодном пайке вот уже целую неделю, но сомневаюсь, что ты спустилась в этот склеп из жалости к моей шкуре. Что ты хочешь выведать?
Перевожу дух, прежде чем заговорить:
— Эдоардо сегодня взойдет на престол… — При этих словах лицо Элайджи сводит едва заметная судорога. — И именно сегодня утром я снова проснулась от тех страшных видений.
— Ты хочешь знать, связана ли твоя лихорадка с его коронацией? Нет, связи нет. — Его отрывистый ответ на секунду снимает свинец с моей груди. Я знаю, что верить этой твари нельзя, но он — единственный во всей этой проклятой вселенной, с кем подобные разговоры имеют смысл. И единственный, кто, кажется, знает финал этой пьесы наперед.
— Вот только не Эдоардо займет этот трон сегодня. — Он разрушает тишину этой внезапной, сокрушительной репликой.
— Пока мы здесь препираемся, он прямо сейчас проходит Три испытания, — отчеканиваю я в ответ.
— Я прекрасно знаю, что он сдает тесты, Лавиния, но повторяю: корона достанется не ему.
Если не ему… Нет, этого просто не может быть. Прижимаюсь вплотную к железным прутьям решетки и впиваюсь взглядом в его глаза:
— Нет, — шиплю я яростно. — Артур никогда не пойдет на это. — Мой голос звучит твердо и жестко, но внутри меня всё сгорает от дикого, первобытного страха.
— Мне жаль крушить твои иллюзии, но никто из вас не в силах это изменить. — Он намертво фиксирует мой взгляд своим. — Рок невозможно повернуть вспять, я ведь тебе уже говорил.
— Ты понятия не имеешь, о чем несешь бред.
— О нет, Лавиния, я знаю это лучше кого бы то ни было. Ты действительно наивно полагаешь, будто я не в курсе, что во всем Артуре нет ни капли королевской крови?
Его вопрос выбивает у меня почву из-под ног. Я абсолютно уверена, что Артур не мог выдать ему эту тайну — это зловещий секрет, который связывает лишь его и самого Короля Давида. Откуда тогда этот приспешник Зла знает правду?
— Видела бы ты сейчас свое лицо, — он глухо смеется, но смех перерастает в надрывный кашель, и его черты искажаются от боли. — Я не чернокнижник, Лавиния. Но мне доподлинно известно всё, что происходило в твоих прошлых жизнях, и сейчас я просто пересматриваю этот чертов фильм, финал которого мне прекрасно знаком.
Еще недавно его речи о моих бесконечных перерождениях казались мне полнейшим абсурдом, но сейчас мои убеждения с треском рушатся. Что, если всё это — чистая правда? Что, если он не лжет?
  
— В тех прошлых жизнях… — я собираю остатки сил, чтобы заставить иссохшие губы повиноваться, — …меня карали за то, что я посмела полюбить Зло, верно?
Он покорно кивает:
— Я вижу, наша прошлая беседа прочно засела у тебя в голове. Это проклятие, неподъемное бремя которого ты тащишь на себе и по сей день, — иначе ты бы сейчас не стояла передо мной в этих казематах.