Опьяненная любовью (ЛП)

— Поубавь свой пыл и внемли: я умолял Жрецов не усердствовать с третьим испытанием, но эти твари не уступили ни на йоту. Так что, если мы не хотим спровоцировать государственный переворот, нам остается лишь держать порох сухим. Ты ведь понимаешь, о чем я?
Занять трон вместо Эдоардо. Мы мусолим эту тему уже несколько дней, и если Эдоардо сломается, иного выхода попросту нет. Даже если это последнее, чего бы мне хотелось на этом свете, даже если я лично божился Лавинии, что этого никогда не случится.
  
— Я не изменил своего решения.
Его черты мгновенно разглаживаются, уступая место довольной ухмылке:
— Вот и славно. Ты можешь сколько угодно презирать меня, ненавидеть и проклинать… но на тебе висит колоссальный долг передо мной. Это я даровал тебе имя, кров над головой и титул. Я сделал тебя частью этой семьи, скормив всей нации грандиозную ложь.
Его слова бьют наотмашь. Мы не поднимали эту тему с тех пор, как в мои семь лет он популярно объяснил, что я никогда в жизни не смогу стать королем. Помню тот проклятый день так, словно это было вчера. Он заставил меня хранить тайну, которая в одночасье сделала меня сиротой и лжецом. Вся моя жизнь — дешевый фарс. Я самозванец, у которого нет права раскрыть свое истинное лицо.
С трудом сглатываю вязкую слюну.
— Я помню. — Мне безумно хочется выплюнуть, чтобы он перестал попрекать меня этим куском хлеба, но я лишь горько Киваю: — Я всё помню.
Он самодовольно улыбается:
— Это будет переходное правление. Ровно до тех пор, пока мы не сокрушим Зло, а затем состряпаем благовидный предлог, чтобы ты отрекся от короны в пользу брата. Тогда мы окажемся в безопасности, паника среди быдла утихнет, и никому — даже этим псам Жрецам — не будет дела до «достойного» наследника, прошедшего все тесты. Когда ты позволил ему одолеть себя в дуэли, толпа воочию увидела его мощь, они станут его уважать. Будем лишь уповать, что Небеса не покарают нас за этот подлог.
— Небеса… — хмыкаю я с презрением. Мен удивляет, как эти дремучие суеверия ломают жизни тысячам людей. Жрецы выдают любое природное явление за божественное знамение, хотя на деле просто выворачивают факты так, как выгодно их шкурным интересам. — Какая-то страшная кара обрушится на всё королевство лишь потому, что я займу место, не принадлежащее мне по крови. Так ведь написано в ваших священных хрониках?
— Именно так. В истории еще не бывало случая, чтобы на престол взошел человек не королевской родословной. Но цель оправдывает средства: Три знамения исполнились, Зло пробудилось, и Жрецы дышат нам прямо в затылок. Если один из вас не наденет корону, нам конец.
Я думаю об Эдоардо, чья жизнь окажется на волоске, если Жрецы не увидят на троне безупречного лидера. Из речей же этого ничтожества сквозит лишь шкурный страх лишиться власти, престижа и своего сытого положения. Он трясется за свой титул, готовый швырнуть мне корону, которую сам же годами запрещал даже мысленно вожделеть, используя как рычаг долг, который я не просил.
— Ты подобрал меня и выдал за сына покойной Королевы лишь для того, чтобы скрыть её бесконечные выкидыши, обеспечить себе преемника и удержать власть. Ты сотворил из меня свою самую великую ложь.
Он недовольно ворочается в кресле.
— Это было необходимо. И не смей смотреть на меня волком, тебе крупно повезло: я обеспечил тебе роскошь, богатство и безграничное влияние. Если бы я не наткнулся на тебя в той глухой чаще, один бог знает, что бы с тобой стало. Скорее всего, тебя бы сожрали волки.
— По крайней мере, волки не заковали бы меня в золотые цепи…
— Артур! — Он с силой обрушивает кулак на стол и срывается на крик, обрывая меня. Его лицо багровеет, а вены на шее вздуваются от ярости. — Я растил тебя годами! Ты теперь взрослый мужчина, и меньшее, что ты обязан сделать в уплату долга, — принести себя в жертву, чтобы у нас не отобрали королевство!
— Я иду на это исключительно ради Эдоардо. И это мой последний долг тебе, отец, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Я больше не потерплю шантажа, потому что не намерен всю оставшуюся жизнь расплачиваться за милость, о которой никогда не просил.
В его глазах сталкиваются противоречивые чувства.
Я исполню его волю: взойду на престол, прикрою законного наследника, а затем швырну ему власть, которую он так жаждет. Власть, ради которой этот старик продал бы душу дьяволу без секундного колебания.
— Знаешь, я бесчисленное количество раз задавался вопросом, почему ты выбрал сыном именно меня… Неужели ты спас и вырастил меня потому, что разглядел во мне нечто особенное? Но теперь у меня нет сомнений. Я лишь удобная пешка в твоих шкурных политических раскладах, ведь так?
Мои слова выбивают у него почву из-под ног, но он хранит молчание. Поднимается, разглаживает полы пиджака и поворачивается ко мне спиной.
Он направляется к выходу, но у самой двери на миг замирает, прочищая горло:
— Во время коронации тебе придется взглянуть на свое отражение в зеркале преемников. Такова вековая традиция церемонии. Ты обязан будешь вслух заявить, что видишь чистый свет. Добавь это вранье в список своих последних одолжений этой семье.
Лавиния
Я просыпаюсь как от толчка.
Тяжело дышу; лоб покрыт липким потом, а золотистые пряди намертво прилипли к щекам и шее. Протягиваю руку к бутылке с водой, стоящей на тумбочке, и судорожно подношу её к губам. Делаю жадный, быстрый глоток, но это не помогает унять лихорадочную дрожь.
Я уже несколько недель не видела этой чудовищной картины. Тело Артура лежит на песке бездыханным, его золотые кудри испачканы бурой кровью, а кожа стремительно сереет, теряя последние крупицы жизни. В ужасе трясу головой. Почему этот кошмар вернулся именно сейчас? Внезапная, разрывающая судорога пронзает грудную клетку прямо под ключицей. Одно лишь воспоминание о том, как Эдоардо пронзает меня своим клинком, причиняет вполне осязаемую, физическую боль.
Спускаюсь с постели и мелкими, шаткими шагами бреду в ванную комнату. Включаю ледяную воду и торопливо ополаскиваю лицо. Моё отражение в зеркале выглядит мертвенно-бледным, изломанным. Это проклятое видение соткалось из ниоткуда, без малейшей причины. Всё повторилось точь-в-точь как и в прошлые разы, не изменилось ничего… разве что детали стали четче, а звуки — пронзительнее. Тяжело вздыхаю, беру полотенце и промакиваю кожу. Что со мной происходит? Возвращаюсь в спальню и принимаюсь торопливо одеваться.
Существует лишь один человек во всем мире, способный дать мне внятные ответы, и он заперт в подземельях замка, превращенный ежедневными пытками в безмолвный призрак. Я обязана вернуться к нему, пусть даже одна эта мысль заставляет меня каменеть от ужаса.
Дрожащими пальцами застегиваю пуговицы форменной блузки. Привычным движением собираю волосы в тугую косу, перетягиваю её на конце резинкой и пытаюсь усмирить непослушные, выбившиеся пряди.
Раздается резкий, тяжелый стук в дверь.
— Сейчас открою, — отзываюсь я.
Достаю из шкафа туфли на каблуках, но они с грохотом вылетают из моих рук, когда, обернувшись, я натыкаюсь взглядом на существо, которое желала видеть меньше всего на свете.
Делаю испуганный шаг назад, пока дикая паника полностью блокирует способность мыслить здраво. Я готова закричать во всё горло, если понадобится, готова на любое безумство, лишь бы защититься от той звенящей, пугающей пустоты, что полыхает в его глазах.
— Я не собираюсь причинять тебе вред, — от звука его голоса по коже пробегает ледяной мороз.
  
Яростно наставляю на него указательный палец:
— Замри. — В горле мгновенно пересыхает, а сердце пускается в безумный пляс. — Не смей ко мне приближаться.
Он покорно приподнимает открытые ладони:
— Я хочу всего лишь поговорить.
— Убирайся вон, Эдоардо, — шиплю я, выталкивая слова теми крохами воздуха, что еще остались в легких. — Гвардия! — зову я, втайне надеясь, что дежурные в коридоре меня услышат.