Опьяненная любовью (ЛП)

«Твоя судьба вплетена в маледиционе, которая повторяется веками».
Делаю несколько шатрах шагов назад от решетки. Слова, которые он швырял мне в лицо во время нашей первой встречи, с новой силой оживают в мыслях.
«Все твои прошлые и будущие воплощения имели и будут иметь один зловещий рок».
— Ты начинаешь мне верить… Наконец-то, — осторожно бормочет он.
«Женщина, которая даст тебе жизнь, всегда будет умирать при родах. Мужчина, который станет твоим отцом, неизменно бросит тебя, сойдя с ума от слабоумия, против которого нет лекарств. Твое тело осквернят бездушные твари».
  
Я парализована. На его лице нет ни малейшей тени фальши — только леденящая, абсолютная искренность.
— Если всё, что ты говоришь, — правда… — едва слышным выдохом я сама подвожу черту под этим кошмаром. — То кто тогда… Артур? — Я до смерти боюсь ответа на этот вопрос.
Элайджа лишь безмолвно кивает, избавляя меня от необходимости договаривать.
Удушающее осознание лавиной накрывает меня с головой. И в то самое мгновение, когда внутри меня с корнем вырывается и гаснет последняя надежда, оглушительный набат колоколов заставляет содрогнуться каменные стены дворца. Этот зловещий гул — призыв, торжество, древний обряд, манифест. Я полностью теряю связь с реальностью и прихожу в себя лишь тогда, когда мышцы ног начинает выжигать острая боль, а легким критически не хватает воздуха. Я снова несусь по бесконечным переходам замка; встречные люди что-то кричат мне вслед, но их голоса кажутся глухим, невнятным шумом. Я бегу, пока не вылетаю на трибуны Арены.
Ложи так и кишат аристократами, которые неистовствуют, рукоплещут и восторженно поднимают кубки с вином. Гвардейцы плотным кольцом патрулируют периметр, пока придворные девицы в полнейшем шоке сверлят взглядами помост перед собой. В стороне замечаю Придворную даму: скрестив руки на груди, она застыла с мрачным, глубоко возмущенным выражением лица.
Дикий террор заживо сжирает меня изнутри, и я перевожу взгляд на самую середину Арены.
«Если я взойду на престол, я умру?» Золотистые кудри, впитывающие в себя все крупицы света, утонченные, благородные черты лица, розовые губы и медовые радужки.
«Я никогда не смогу взойти на престол».
Верховный жрец мертвой хваткой перехватывает запястье Артура и победоносно вскидывает его руку вверх:
— Артур, сын Короля Давида, завтра будет коронован и провозглашен новым правителем нашей нации!
Истошные крики ликования взрываются со всех сторон, пока моё существо с треском разлетается на куски.
Сжимаю кулаки до боли, чувствуя, как ногти вонзаются в кожу. Он выбрал свое проклятое королевство. Он швырнул себя на этот алтарь, наплевав на собственную жизнь. Снова. К горлу подступают слезы.
— Почему?.. — безумный, отчаянный шепот тонет в реве празднующей толпы.
Артур резко оборачивается — словно его нутро безошибочно подсказало ему, где меня искать. Его глаза лихорадочно сканируют трибуны и натыкаются на меня, но это последний раз в жизни, когда я позволяю этому человеку сделать мне больно.
Собирая в кулак осколки разбитого сердца, я, полная удушающей горечи, разворачиваюсь и навсегда покидаю Арену.
Глава 35
Артур
Эдоардо мерно постукивает указательным пальцем по столу, его ледяной взгляд прошивает меня насквозь, пока придворные девушки подают бесчисленные блюда. Протягиваю руку к чашке, делая короткий глоток кофе; горячая жидкость обжигает горло, а аромат кофеина немного возвращает к жизни. Я уже и не помню, когда в последний раз спал больше трех часов подряд.
— Вы ничего не едите, Ваше Высочество. Завтрак вам не по вкусу? — интересуется застывший по левую руку лакей.
Опускаю чашку на стол.
— Наше Высочество просто слишком взволнован перед грядущей коронацией. Не так ли, Артур? — Эдоардо кривит губы в леденящей, зловещей ухмылке.
— У меня нет аппетита. — Беру салфетку и промакиваю губы. — Каковы планы на утро? — Я со вчерашнего дня демонстративно игнорирую непрерывные колкости брата.
Подперев ладонью подбородок, он нагло гнет свою линию, обращаясь к прислуге:
— Живее, если будете скверно исполнять свои обязанности, я вас всех к чертям поувольняю.
С силой бью кулаком по столу, и в обеденной зале мгновенно воцаряется гробовая тишина. Моему терпению есть предел, и я не позволю топтаться по нему существу, ради которого я всю жизнь жертвовал любыми собственными желаниями.
— Оставьте нас, — приказываю я. Вся челядь испуганно и спешно покидает залу.
— Что теперь, к смертной казни меня приговоришь, братец? Ах, нет, постой… Тебе же нужно сначала пойти и пошушукаться с отцом. Вы ведь только это и умеете — плести заговоры у меня за спиной. — Он картинно аплодирует. — Истинный герой нации.
Очередной приступ глухой горечи заставляет меня пожалеть об этом вынужденном выборе.
— И это вся твоя благодарность? — шиплю я сквозь стиснутые зубы.
— Благодарность? И за что же, интересно? — в его голосе сквозит ядовитый сарказм.
— Ты уже напрочь отшиб себе память о Третьем испытании? Забыл свой дикий ужас? — Его издевательский оскал мгновенно испаряется. — Ты увидел, как отец избивает тебя.
Его затуманившиеся глаза резко контрастируют с окаменевшими чертами лица. Он сжимает кулаки так, что белеют костяшки пальцев.
— Тебя парализовало, ты начал истошно кричать, а из ушей хлынула кровь. В таком состоянии Жрецы не имели права позволить тебе продолжать, но ты упрямо пер напролом. В финале не я вмешался, чтобы «украсть твой триумф», Эдоардо, — ты сам меня позвал.
— Что… что ты несешь?
— Ты орал моё имя, умоляя о помощи… просил остановить этот ад. И я сделал это, потому что мы братья. Я ворвался на Арену и прервал Испытание. Когда лекари дотащили тебя до носилок, ты уже был без сознания. Рухнул в обморок и очнулся лишь спустя часы.
Короткий рваный выдох становится единственным маркером того, что в его разуме наконец ожила заблокированная мозгом травма. Он прижимает пальцы к виску, постепенно осознавая весь ужас вчерашнего дня. Поднимаюсь с кресла, чувствуя, как грудную клетку давит свинец — мне тяжело дышать даже этим воздухом.
— Я никогда в жизни не вожделел этот престол, и ты понятия не имеешь, что именно я потерял, спасая твою шкуру.
Чистые кристаллы небесно-голубых глаз, разорванные предательством, которому у меня нет оправдания. Я видел её вчера лишь долю секунды, но её лицо превратилось в застывшую маску разочарования, которая станет моим личным палачом до конца дней.
— Ты прошел Все три испытания и выдержал их? — В его взгляде больше нет былой спеси.
— Да, — Киваю я и разворачиваюсь к выходу.
— И что было в Третьем испытании?
Прекрасно понимаю, к чему он клонит: он, как и весь Руководящий совет, жаждет выведать, с каким потаенным страхом столкнулся я, какую иллюзию соткал для меня симулятор в зале сенсорных кошмаров.
— Я ничего не увидел, — признаюсь я.
Кладу ладонь на дверную ручку, распахиваю дверь и покидаю залу. Двое дежурных гвардейцев почтительно склоняют головы при моем приближении. Тяжело вздыхаю. Я искренне убежден, что эта адская машина Жрецов попросту не способна на меня повлиять. Я несколько минут в упор созерцал пустую комнату в ожидании подвоха, но ничего так и не произошло, пока ко мне не подошел Верховный жрец и с торжествующей, сытой улыбкой не провозгласил меня законным преемником короны.
— А я как раз направлялся к вам, принц Артур… или мне уже следует величать вас Королем Артуром? — Хвастливый голос Верховного жреца с корнем вырывает меня из размышлений. Он по-хозяйски прижимает ладонь к моей спине и ведет меня по переходам, монотонно излагая распорядок дня. Полы его белоснежной сутаны волочатся по полу, достигая самых носков.
  
Его бурное ликование идет вразрез с моей выжженной душой. Мы пересекаем монументальный вестибюль, где дворцовый персонал трудится на пределе сил, лихорадочно снуя взад-вперед с охапками посуды, украшениями и тележками, заваленными яствами. Каждый слуга, чей путь пересекается с моим, застывает на месте и склоняет голову с еще большим подобострастием, чем прежде. И весь этот фарс — ради власти, от которой меня тошнит.