Серега-самовар. Дилогия (СИ)

— Отставить истерику! — рыкнул Хоффман, осаживая подчинённого. — Ты кадровый офицер вермахта, а не визгливая баба из бюргеров!
— Яволь, герр майор! — взял себя в руки лейтенант. — Когда в палате всё затихло, мои солдаты, те, что остались в коридоре, зашли проверить… — Вебер судорожно сглотнул. — Они нарвались на ожесточённое сопротивление… которого никто из них не ожидал… А когда парни навалились… Русские подорвали себя гранатами. Вместе с нашими…
  
— И ты серьёзно считаешь, лейтенант, что эти русские калеки смогли обезоружить, убить и подорвать моих лучших бойцов? — тихонько свирепея от совершенно не укладывающейся ни в какие рамки ситуации, спросил Хоффман.
— Я не знаю, герр майор, — совершенно упав духом, произнёс Вебер. — Я рассматривал только факты. Краузе и Фишер убиты до того, как началась перестрелка. Их убили тихо. Без единого выстрела. Без крика. А потом кто-то забрал их оружие и отдал этим раненым русским, которые и положили наших солдат.
Майор встал и медленно прошёлся по кабинету.
— После инцидента ты проводил расследование?
— Так точно, герр майор! — отрапортовал лейтенант. — Я допросил всех выживших русских, взятых нами в плен — пациентов, врачей, санитаров. Поднял и изучил документы на раненых. Установил личности всех, кто находился в тот момент в этой палате. Все были на месте в виде трупов… Кроме одного человека.
Хоффман резко остановился, повернувшись к Карлу.
— Одного?
— Да, герр майор, — подтвердил лейтенант. Нашлись все, кроме одного. В журналах госпиталя он проходил как «неизвестный танкист». Поступил с тяжёлыми ожогами — горел в танке. Руки и ноги врачам спасти не удалось — ампутировали. Непонятно вообще, как он выжил… Но, когда мы пересчитали тела… Его не было. Ни мёртвого, ни живого.
— Хотите сказать, что он исчез чудесным образом? Вознёсся живым? — усмехнувшись, произнёс Хоффман.
— Так точно, герр майор. Испарился, как будто его и не было. Но допрошенные свидетели подтверждают, что на момент штурма госпиталя он находился именно в этой палате.
В кабинете вновь повисла тишина, лишь ветер, залетающий в окно, лениво шелестел бумагами на столе майора.
— Я не понимаю, как человек без рук и ног мог убить двух солдат, забрать их оружие, вооружить инвалидов, а затем бесследно исчезнуть, — наконец разорвал затянувшуюся тишину лейтенант.
Хоффман вернулся к столу и уселся на своё место.
— Значит, был кто-то еще…
— Герр майор, еще один момент, который я упустил — труп рядового Фишера оказался раздет до исподнего. Пропала его форма. Тот, кто убил моих ребят, переоделся в нашу форму… Я обнаружил следы сапог под окном палаты, по размеру они совпадают с сапогами Фишера. Следы одиночные, по глубине отпечатка можно сделать вывод, что он шел налегке. Если бы он кого-то тащил на себе, они были бы глубже…
— Один, значит? Ну, и как объяснить, зачем безногому сапоги? — ядовито спросил Хоффман. — У него что, ноги выросли вместе с руками?
— Не знаю, герр майор… Мистика какая-то…
— Ты мне о мистике и думать не смей! — погрозил кулаком майор. — Сейчас иди, а я подумаю, что со всей этой «мистикой» делать.
— Яволь, герр майор! — Вебер вскочил со стула и пулей вылетел из кабинета.
Дверь закрылась, и в кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь жужжанием мухи, бьющейся в оконное стекло. Она никак не могла найти выход, хотя окна были раскрыты нараспашку. Вот и Хоффман ощущал сейчас себя подобной мухой — выход есть, он где-то рядом, но Фридрих не видел его в упор.
Майор долго сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок и уперевшись в них лбом.
— Неизвестный танкист… — прошептал Хоффман. — Да еще и безногий… и безрукий… И что же мне со всем этим дерьмом прикажете делать?
Он медленно поднялся, подошёл к старинному резному бюро и открыл его. На нижней полке, среди документов, стояла ополовиненная бутылка марочного французского коньяка двадцатилетней выдержки. Хоффман почти не употреблял спиртного, считая это слабостью, но сейчас был именно тот особый случай, когда «ум, зашедший за разум», как любили говорить эти чёртовы русские, требовал особой «стимуляции».
Он откупорил бутылку, налил полную стопку и залпом выпил. Янтарная жидкость обожгла горло, но майор почти не ощутил вкуса. Напряжённые нервы глушили любые ощущения. Налив ещё порцию, он подошёл к окну, глядя на раскалённые улицы Севастополя.
Доказательства Вебера были серьёзными. Слишком серьёзными, чтобы их игнорировать. Слишком серьёзные последствия… да и исчезнувшее тело… Для чего так заморачиваться? Чтобы замести следы? Но это переодевание в форму вермахта…
Логика кричала о диверсанте, либо о хорошо подготовленной группе. Но даже самые подготовленные диверсанты оставляют следы. А тут… Хоффман был уверен, что лейтенант лез из кожи, стараясь выяснить все подробности случившегося инцидента. И ничего не обнаружил. Он, конечно, не следователь…
Но разум напрочь отказывался верить в то, что один человек без конечностей мог провернуть такое в одиночку. Поверить в мистику? Хоффман был человеком науки и войны, а не глупых суеверий. Но факты упрямо «мозолили глаза», противореча всем законам физики и логики.
Хоффман вновь опустошил стопку, не чувствуя вкуса элитного пойла, вернулся к столу, налил ещё немного коньяка, но пить не стал. Только покрутил стопку в пальцах, наблюдая, как играют блики солнца в янтарной жидкости. И вдруг память услужливо подкинула забытую деталь.
«Циркуляр RSHA-VII/B2–401/43-gKdos» — особо секретный документ, полученный еще год назад из ведомства СС. Тогда он показался ему какой-то неслыханной ерундой и бредом, очередным проявлением паранойи имперской безопасности. Но поскольку этот циркуляр был всё же трансформирован в директиву военного ведомства — OKH[3], он был обязателен к применению.
«Срочно сообщать о всех необычных случаях, не поддающихся стандартному объяснению, в „Особый отдел СС“ штаба фронта», — гласил этот циркуляр.
Хоффман замер, а не попадает ли всё случившееся под эти самые «необычные случаи»?
Он поставил наполненную стопку обратно на стол. Если он сообщит об этом в «Особый отдел СС», сюда примчаться «выкормыши Хайни-курицы[4]», которые ему тут нафиг не упали. Но если он скроет это, а оно вылезет наружу, или, не дай Бог, повторится…
Тогда голову снимут уже с него. А так, возможно удастся переложить ответственность на «неизвестные мистические обстоятельства», которые так обожает «Куриный фермер». Хоффман медленно сел в кресло и потянул к себе телефонный аппарат. Чёрный, тяжёлый и холодный, как могильная плита.
— Соедините меня со штабом фронта, — хрипло произнёс он в трубку, когда услышал ответ телефонистки. — Секретная линия. «Особый отдел СС»…
После короткого разговора он положил трубку и посмотрел на документ с отчётом о потерях. Затем он перевёл взгляд за окно — солнце стояло в зените. День был ясным, спокойным и жарким. Идеальная погода для войны. Но майор чувствовал каким-то «шестым чувством», что большие неприятности не за горами. Он всегда это чувствовал…
Представитель «Особого отдела СС» прибыл в расположение 22-го сапёрного батальона ранним утром следующего дня. Солнце едва взошло, но удушающая жара, особо не спадавшая даже ночью, уже давала о себе знать, обещая ещё один невыносимо знойный день.
Из чёрного «Опеля», остановившегося возле штаба батальона, вышел сухощавый мужчина лет пятидесяти. Его угловатое костистое лицо с глубоко запавшими тёмными глазами, которые смотрели на мир холодно и оценивающе, отливало неестественной белизной, словно он редко выбирался на улицу.
  
Несмотря на адскую жару, прибывший был одет в длинный чёрный кожаный плащ, застёгнутый на все пуговицы. Казалось, он совершенно не чувствовал чрезмерной температуры окружающего воздуха, потому что даже не вспотел под лучами восходящего солнца.
Плетёные серебряные погоны без звёздочек, петлицы с двойной руной «Зиг» на левой стороне и четырьмя серебряными ромбами на правой выдавали в нём штурмбаннфюрера СС. Это звание соответствовало майорскому в вермахте, но власть человека в чёрной форме временами была неизмеримо выше.