Аромат апельсинов

– Хорошо, – он роется в кармане и выуживает монету. – Пожалуйста, как можно быстрее.
Он с сомнением протягивает мне шиллинг.
– Как ты, говоришь, тебя зовут?
– Нэнси.
– Нэнси, я ведь могу тебе доверять? Ты вернешься с молоком и сдачей?
– Да, вернусь.
– Хорошая девушка, – говорит он. – А теперь поторопись – эти чертенята хотят есть.
– Можете вернуть мне шаль? Пожалуйста… – неуверенно прошу я.
  
Мужчина стоит на коленях перед камином, рядом с громкими криками ползают двое или трое лисят, еще один все еще укутан в мою шаль, но пытается выбраться.
– Твою шаль? – он поднимает голову и смотрит на меня.
– На улице холодно.
– Знаешь что… – мужчина встает и сует свободную руку в другой карман, на этот раз протягивая мне крону. – Купи себе новую шаль. Хорошо?
– Лавка еще закрыта, сэр, – говорю я, не принимая деньги. – И… И я бы хотела получить обратно старую.
Я не говорю ему, что не могу вернуться домой с новой шалью. Ведь Билл заподозрит неладное и не успокоится, пока не выбьет из меня правду. А потом будет сходить с ума от ревности. Я могла бы сказать, что стащила ее, но тогда придется выдумывать, почему я выбросила старую.
Мужчина отвлекся на лисят. Он отбрасывает кудри назад одной рукой и кажется взволнованным. Значит, не привык иметь дело с маленькими.
– Как хочешь, – отмахивается он от меня. – Только иди быстрее!
Я бросаю последний взгляд на шаль и спешу за дверь, обхватив себя руками, чтобы согреться. Я уже спускаюсь по ступенькам, когда дверь за моей спиной открывается снова.
– Нельзя тебе на улицу в таком виде. Простудишься и умрешь. Держи, – он бросает мне свое пальто.
Пальто лошадино-бурого цвета видывало лучшие времена – потертое, обшлага истрепались. Но оно шерстяное, с шелковой подкладкой и большими карманами, в которые я могу спрятать руки. Я думаю, что могла бы сбежать, забыв про шаль, и улизнуть с пальто и деньгами за прошедшую ночь. Но я не такая. Я не говорю, что никогда не ворую, но это совсем другое дело. Я дала слово. И лисята голодны.
До кофейни совсем близко. Туда уже выстроилась очередь желающих подкрепиться, и я встаю в нее, подпрыгивая на месте, чтобы согреться, пока не подает голос женщина, стоящая позади.
– Да что это с тобой? Сифилис, что ли?
Как грубо. Но это мне. Они знают, кто я такая.
Я качаю головой и стараюсь стоять спокойно, а она протягивает руку, наверное, сожалея о том, что высказалась так откровенно, и осторожно гладит пальто, словно это дикий зверь.
– Красивое, да? – спрашиваю я. – Не мое, конечно.
– Конечно, – говорит она и слабо улыбается мне.
Не знаю, к чему эта улыбка. Женщинам вроде нее предстоит провести целый день за тяжким трудом на полутемной фабрике, напрягая зрение, постоянно быть на ногах, пока те не опухнут, вдыхать ядовитые испарения и за все это заработать деньги, которых едва достаточно, чтобы получить крышу над головой и пару корочек хлеба. Мое положение может быть, как выражается Фейгин, «весьма неустойчивым», но, по крайней мере, мне не приходится делать то, что делает она.
В ожидании я думаю о том, каково это – быть владельцем подобного пальто, и, отвернувшись от женщины, провожу ладонью по ткани, только более решительным жестом. На ощупь пальто кажется приятным. И от него исходит его запах. Запах человека с кудрями коричного цвета.
Молоко продают в металлических банках с крышкой, и я жертвую одной рукой, держа холодную посудину перед собой, пока спешу обратно.
Когда я распахиваю дверь, у меня зуб на зуб не попадает. Мужчина где-то отыскал иззубренное фарфоровое блюдце и поставил его на камень перед камином. Лисята суетятся вокруг него, некоторые даже наступают в него лапами. Один сидит у ног мужчины и смотрит на него, склонив голову набок. Еще двое рычат и щелкают зубами друг на друга. И все беспрерывно пищат. Я никогда не была на выступлениях оркестра, но звук напоминает звон треугольника. Я видела такие на Рождество.
Мужчина берет у меня банку с молоком и, оттолкнув в сторону одного из лисят, наливает немного в блюдце.
Воцаряется тишина. Приятная тишина. Только тихий плеск лисьих язычков. Мужчина смотрит на меня через стол и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. У него добрая улыбка, играющая и на губах, и в глазах. Это мелочь, но на удивление приятная. Мои знакомые улыбаются только губами, и чаще всего это не улыбка, а гримаса.
– Что будете с ними делать? – спрашиваю я, указывая на лисят.
– Не показывай пальцем, – говорит он, кладя ладонь на мою руку и опуская ее. – Это невежливо. У меня есть один знакомый, который возьмет их себе и выкормит. Вопрос только в том, как доставить малышей к нему. Он не может прийти сюда.
– Понятно, – отвечаю я.
Хотя на самом деле ничего не понимаю. Вы еще узнаете, что я всегда говорю «понятно», когда вообще ничего не понимаю.
Тут мужчина вспоминает о чае, подливает в чашку немного молока и пододвигает ее ко мне.
– Он уже остыл, – говорит он. – Но все равно выпей.
Чай едва теплый. Я делаю несколько глотков и возвращаю чашку.
– Мне нужно идти, – говорю я, снимая его пальто и вешая его на стул.
Он кивает. Лицо его наполовину скрыто чашкой. Над кромкой фарфора его глаза внимательно смотрят на меня, пока я беру шаль и накидываю ее на плечи.
– Ваша сдача, – говорю я, доставая ее из кармана пальто и выкладывая на стол.
Мужчина продолжает смотреть на меня.
– Нэнси?
На его усах висят капельки чая с молоком.
– Да?
– Я бы хотел снова с тобой увидеться. Возможно, у меня найдется работа для тебя.
– Какая работа? Вроде этой? – я киваю на лисят.
Он смеется. Он вообще кажется смешливым человеком.
– Нет, – отвечает он. – Другая…
– Я не работаю на посторонних, – отвечаю я.
– Ты и не будешь. Ты будешь работать на меня…
– Странными делами я тоже не занимаюсь.
– И не надо. Тебе не придется… – он поводит чашкой в воздухе.
– «Не придется» что, сэр?
– Ты понимаешь, о чем я.
– Понимаю. А чем мне придется заниматься?
– Вести себя как леди…
– Я не умею вести себя как леди!
– Сумеешь. Если не будешь открывать рот, то все получится.
– И как вы мне это запретите?
– Я что-нибудь придумаю, – мужчина ставит чашку на стол. – Вкусный чай, – бормочет он.
– Спасибо, сэр, – отвечаю я.
Потом я выхожу за дверь и закрываю ее за собой.
Но, передумав, открываю снова и заглядываю в комнату.
– А как мне вас называть?
Мужчина смотрит в пол, видимо, задумавшись, потом поднимает взгляд на меня.
– Руфус, – говорит он.
– Вас ведь не так зовут, верно? – говорю я. – Это имя из-за лисят [1].
Он смотрит на меня с притворным ужасом.
– О! А ты умна. Придется быть осторожнее.
Мужчина улыбается, и улыбка снова отражается в его глазах.
– Может быть, меня и в самом деле так зовут, а может быть, и нет, – добавляет он.
Играет со мной, это точно.
– До свидания, Нэнси, – говорит он.
 
Глава 3
 
Когда я добираюсь до дома, мистера Сайкса нет. Маленькая, но радость. Ведь я задержалась сверх любых разумных сроков.
Я ворошу угли в камине, подкидываю еще немного топлива и ставлю чайник. Подперев дверь стулом, поддергиваю вверх юбки, широко расставляю ноги и вытаскиваю каучуковый пессарий, который вставила перед уходом. У меня не было месячных, еще вовсе не было. Бетси говорит, это из-за моей худобы. Но я не хочу рисковать. Мне повезло раздобыть пессарий. По правде говоря, у Фейгина множество связей. Билл говорит, он изворотлив, потому что еврей. Мне все равно, будь он хоть китаец. Но я отвлекаюсь. Бетси пользуется тазиком с водой и отсосом, но все это нужно иметь под рукой сразу после, а я не могу позволить себе такую роскошь, потому что не работаю на одном месте. Я беру тряпицу, наливаю немного теплой воды, снимаю платье и, дрожа и проклиная холод, сначала ополаскиваю лицо. Потом вытираюсь вся, особенно под мышками и в промежности. Промыв пессарий, я убираю его в кармашек нижней рубашки. В рубашке у меня два кармана. Один, чуть побольше, – для деньжат, другой – для личных вещей. Потом я снова натягиваю на себя все тряпье, причесываюсь, хватаю шаль и отправляюсь искать Билла.