Узоры прошлого (СИ)

И тут до меня дошло. Это были не деловые расспросы, а… смотрины.
Я оглянулась. Отец с Иваном стояли чуть поодаль, будто заняты разговором друг с другом, но взгляд их то и дело возвращался к нам. Я заметила, как некоторые наши собеседники, откланявшись, подходили к батюшке. После короткого разговора и поклона, о чём-то видно условившись, они отходили.
Я поймала себя на том, что ищу глазами в толпе светлую макушку, непослушные вихры и чуть насмешливый взгляд.
  
Глупо. Я резко одёрнула себя. Да, отец сказал, что Ковалёв мне не пара. Но я что — девица под присмотром? Или всё-таки женщина, которая подняла фабрику и вывела дом в первую гильдию?
Я вдруг вспомнила, как после Успения за Полиной просил позволения ухаживать сын Семёна Яковлевича — всего лишь приказчик, не ровня ей по положению. Помню, как она пришла ко мне, красная и смущённая, просить совета. И я тогда ей сказала: «Если человек достойный — чего ж сомневаться?»
А теперь я сама прячусь за приличиями и условностями. Хватит. В понедельник я поеду в его контору и спрошу прямо. Где он? Почему исчез? И что это значит? Если понадобится — поскандалю.
Мысль эта вдруг придала мне сил.
Когда мы возвращались домой, Марья оживлённо пересказывала, кто как смотрел и что говорил.
— Видели, как Рябов с вас глаз не сводил? — шептала она. — А тот высокий, в заграничном сером сюртуке, всё вокруг ходил…
Я кивала, но слушала вполуха, продумывая, что скажу Ковалёву при встрече.
На Яузе после приёма было непривычно оживлённо.
К нам ехали «перенимать опыт» — так это называли. Купцы, приказчики, даже двое помещиков прислали людей посмотреть, как устроены катки и сушильни.
Я водила их по корпусу, показывала печи, объясняла порядок смен, рассказывала о книге общей кассы, об учёбе и работе учеников.
— Значит, вы и девочек грамоте обучаете? — переспросил один, явно удивлённый.
— Обучаем, — ответила я. — Считать и писать должны уметь все.
Некоторые смотрели с одобрением, другие — настороженно. Но ни жалоб, ни разбирательств больше не было.
Мы давно вышли из мелкой лавочной торговли. Подряды шли казённые, суммы — тысячами рублей серебром. Здесь считали не дневную выручку, а годовой оборот и число исправно исполненных поставок.
В этом кругу говорили о другом: кто получил губернский заказ, кто поручился за соседа при подряде, кто вошёл в долю в новом складе или партии товара. Купцы первой гильдии выступали поручителями друг за друга, давали краткосрочный кредит «под слово» и под вексель, заключали выгодные брачные союзы.
Как сказала мне на приёме Прасковья Егоровна Селивёрстова:
— Лучше уступить прибыль своему, чем отдать заказ чужаку.
Богатые дома держались вместе. Я усмехнулась про себя. И через двести лет этот порядок не изменится.
В субботу я решила съездить в кузню. У нас по старинке отжимали ткань вручную деревянным прессом. Работа была тяжёлая: винт тугой, вал ходил рывками, двое рабочих тянули рычаг, третий направлял полотно, чтобы его не повело, а четвёртый подставлял корыто — вода текла ручьём. Стоило чуть ослабить нажим — ткань выходила сырой. Ежели перетянешь — шла складками, и весь кусок приходилось править заново.
К вечеру у людей дрожали руки, спины ломило, а брака всё равно выходило немало. Дерево разбухало от сырости, вал коробился, давление «гуляло»: один край отжат крепко, другой едва прихвачен.
Меня это не устраивало.
Дело было не в людях — сам пресс требовал переделки. Деревянный вал нужно заменить железным, чтобы его не вело от влаги. Перед валами поставить направной барабан — пусть полотно входит ровно. Винт снабдить насечкой и стопором, чтобы нажим можно было ставить одинаковый и он не сбивался. А рычаг убрать вовсе — заменить маховиком, чтобы ход шёл плавно, без рывков.
Если всё удастся, двоих человек у пресса будет довольно, и переделок станет куда меньше.
С этой мыслью я и поехала в кузню в сопровождении Савелия, который всякую мою выдумку и новшества принимал с горячим интересом.
По дороге мы остановились у калачной. Я велела вынести нам сбитня и горячих калачей. Ждали на улице — у самой мостовой.
Савелий заметил его первым.
— Алексей Тимофеевич! — радостно окликнул он и, не дожидаясь меня, перебежал через улицу.
Сердце предательски дрогнуло, когда на углу Никольской я увидела знакомую широкоплечую фигуру. Он выходил из цирюльни — над дверью покачивалась вывеска: медная чаша, бритвы и ножницы.
Я перешла дорогу вслед за Савелием, а подходя, замедлила шаг.
Что-то в нём переменилось. Волосы аккуратно зачёсаны, без прежней небрежности. Борода подстрижена ровно, линия чёткая. На нём был новый кафтан — тёмный, добротный, явно сшитый на заказ. Не рабочий, а городской.
Ковалёв выглядел… иначе: основательнее, строже, по-купечески.
В груди неприятно кольнуло.
Неужели?..
Я ощутила, как перехватывает горло.
Женился?
Помолвлен?
Отчего ещё мужчины так меняются? Вдруг вспомнился франт Горшков.
Савелий, ничего не замечая, оживлённо рассказывал Ковалёву про сушильный пресс.
Я стояла чуть в стороне, стараясь держаться равнодушно.
Ковалёв поднял взгляд.
Наши глаза встретились.
— Катерина Ивановна, — произнёс он учтиво.
Будто не было ни этих недель разлуки, ни той искры, что вспыхнула между нами.
Я холодно улыбнулась, намереваясь вежливо осведомиться о его делах.
— Алексей Тимофеевич. То всё попадались мне на пути, — сказала я, — а то вдруг пропали.
Слова вышли совсем не те, что я собиралась сказать.
— Дела, — коротко ответил он. — Стройка в Коломне. Да и… хлопоты.
Хлопоты. Ну, разумеется.
Я кивнула.
— Что ж. Рада, что у вас всё благополучно.
Савелий стоял степенно, делая вид, будто наш разговор ему чрезвычайно занимателен, но едва приказчик вынес свёрток горячей выпечки и сбитень, как сын не выдержал — глаза вспыхнули, и он вприпрыжку кинулся обратно. Вот же неугомонный.
Кивнув Ковалёву на прощание, я двинулась вслед за Савелием, однако пришлось задержаться: тяжёлая повозка с бочками медленно прокатилась мимо и остановилась прямо посреди улицы, перегородив дорогу.
И в этот миг я вдруг почувствовала, как глаза наполняются глупыми слезами обиды.
Только бы он не заметил.
Я стояла, глядя прямо перед собой, думая лишь о том, чтобы уйти достойно.
И не услышала, как он подошёл почти вплотную.
Его тень легла на мостовую передо мной.
— Я прошение в купеческую гильдию подал, — тихо сказал он.
Голос его прозвучал совсем рядом.
Я вздрогнула. Мы стояли на самом углу: позади тянулся узкий проулок, спереди нас прикрывала повозка, заслоняя от прохожих. Со стороны казалось, будто мы просто пережидаем, когда она проедет.
Я не смела обернуться.
— В гильдию? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— В третью, — добавил он. — Капитал объявил.
Он чуть склонился ниже. Теперь его голос звучал почти у самого уха.
— Свататься хочу.
Сердце забилось так громко, что я боялась — он услышит.
— К вдове, — продолжил он, и голос его стал глуше, — что сердце моё захватила да не отпускает.
Я чувствовала его дыхание у виска. Если сделать шаг назад — я уткнусь спиной прямо ему в грудь… Я одёрнула себя.
— Раньше не смел, — продолжил он тихо. — Ни состоянием, ни именем ей не ровня был.
Он подчеркнул последнее слово.
— С весны работал не ради славы и барыша. Ради права прийти к ней как честный человек. Чтобы не постыдилась назвать меня своим мужем.
Я закрыла глаза на мгновение. Так вот почему он исчез.
— А может, она и не стыдится.
Он задержал дыхание.
  
— Уверена, — продолжила я, — что она примет его таким, какой он есть.
— То есть полагаете, — медленно спросил он, — если к ней придёт свататься купец третьей гильдии, ниже её по положению… она согласится?
— Ежели человек ей по сердцу, прочее не столь важно.