Узоры прошлого (СИ)
И, помедлив, добавила:
— Только ей бы об этом сказать надобно. А то вдруг она и не ведает о его намерениях.
Я почувствовала, как он наклонился ближе.
— Катенька… — его шёпот обжёг меня как огонь.
Ещё миг — и я —
Повозка отъехала, открывая улицу.
— Савелий! — громко позвала я, словно ничего не произошло, и направилась к бричке.
Ковалёв не пытался остановить меня.
Лишь негромко сказал вслед:
— До свидания.
Я не обернулась.
На другое утро я проснулась ещё до рассвета и долго лежала, прислушиваясь к собственному сердцу, полному тихого, сладкого ожидания.
Глупость, право. Не сегодня же он явится свататься? Дело это не на один день: прошение, запись в гильдейских книгах, объявление… Он сказал «до свидания», а не «до завтра».
И всё же я невольно прислушивалась к каждому шороху в доме, во дворе, к скрипу ворот, к шагам.
К полудню, когда я уже почти рассердилась на себя за собственное нетерпение, Аксинья привела на кухню посыльного мальчишку.
— От кого?
— Велено передать, матушка, — ответил он, подавая корзинку.
Внутри лежали два апельсина — яркие, тяжёлые, пахнущие солнцем. Фрукт редкий, дорогой. Такие к большому празднику подают либо больным посылают — для укрепления сил.
Карточки с именем не было.
Но я откуда-то знала от кого это.
На другой день принесли коробочку с засахаренным имбирём.
Ещё через день — шаль из мягкой тёплой пряжи.
— Когда ж покажешь-то? — лукаво прищурилась Аксинья.
— Кого?
— Да того, кто корзинки посылает. Чай, сват объявился?
— Никого нет.
— Ну-ну… Пусто в доме-то…
Она глянула на меня из-под бровей и добавила:
— Давно уж младенчика на руках не качала.
— Аксинья, не выдумывай.
— Матушка, — невинно добавила она, — а апельсин-то к чаю резать?
— Режь, — вздохнула я.
Она вдруг подошла ближе, провела ладонью по моим волосам.
— Эх, дела сердешные…
И ушла, вздыхая и качая головой.
Подарки появлялись почти каждый день из разных мест: через лавки, с подводами, вместе с обычными хозяйственными свёртками. И всякий раз — без записки. И в этом было что-то особенно трогательное. Он понимал: вдове не пристало принимать явные знаки внимания. Людская молва быстра и беспощадна. Стоит только дать повод и разговоров не оберёшься.
Через неделю принесли небольшую деревянную шкатулку — простую, гладко отструганную. Внутри лежал гребень, вырезанный тонко и аккуратно.
Работа Фёдора. Я узнала руку.
Я провела пальцами по резьбе — узор «Нарядный», только в дереве.
И сердце моё растаяло.
В тот день я засиделась допоздна над новыми узорами — мелкий цветок в медальоне с лавровой каймой. На следующее утро я встала поздно. За завтраком читала «Московские ведомости». В разделе объявлений взгляд зацепился за строку:
«Алексей Тимофеевич Ковалёв объявил капитал и принят в третью гильдию».
Я прикусила губу.
Неужели скоро…
И тут вошла Аксинья.
— К вам, матушка.
Я вскинулась.
— Кто?
— От Александра Ивановича Беляева, сказывают.
Имя показалось знакомым.
Я велела провести незваного гостя в столовую, а сама быстро поднялась в горницу, бросившись к бюро. В нижнем ящике, завёрнутые в платок, лежали письма от А. И. Беляева.
Того самого.
Кажется, случилось именно то, чего я опасалась…
Его письма лежали у меня, а значит письма Катерины — у него. Я понятия не имела, что она ему писала. Только чувствовала: в них могло быть достаточно, чтобы погубить репутацию женщины, обменивавшейся любовными посланиями, будучи замужем за другим.
Я медленно закрыла ящик и выпрямилась.
Что ж, Александр Иванович. Посмотрим, с какими намерениями вы ко мне явились.
Если вы думаете меня шантажировать — вы выбрали не ту женщину.
Глава 38
Я вошла в столовую, готовая к неприятной встречи с упрёками, претензиями или грязными намёками на прошлое.
У окна, на самом краю стула, точно боясь испачкать чужую мебель, сидела молодая женщина в поношенном тёмном платье, чистом, но вытертом на локтях, с аккуратно залатанным подолом. Платок её был туго завязан. Тонкие руки с покрасневшими пальцами лежали крепко сцепленные на коленях.
У стены, прислонённые одна к другой, стояли две картины, накрытые серым холстом.
Женщина поднялась, едва я переступила порог.
— Простите, сударыня… — голос её был тихий, но не заискивающий. — Я… пришла узнать, не хотите ли вы выкупить заказы.
Я остановилась.
— Какие ещё заказы?
Она растерянно указала на картины.
— От Александра Ивановича Беляева…
Во мне вспыхнуло раздражение.
— Я более не имею дел с этим господином, — сказала я сухо.
Женщина побледнела ещё сильнее. Губы её дрогнули, но она не стала оправдываться, лишь сдержанно поклонилась.
— Простите… я, видно, ошиблась.
Я смотрела на её бледное лицо, запавшие глаза и то упрямое достоинство, с каким она держалась. Так стоят не подельницы и не вымогательницы. Так держатся люди, которые уже обошли не один дом и везде получили отказ.
Если Беляев обманывал Катерину, заставляя оплачивать свои прихоти, то интересно, при чём здесь эта женщина?
— Постойте, — сказала я, прежде чем успела передумать. — Покажите.
Она молча подошла к картинам и осторожно сняла холст, развернув ко мне портрет молодой женщины в светлом платье и осенний пейзаж с рекой, над которой нависло серое, тяжёлое небо.
Работа была хорошая: мазки — уверенные, композиция — цельная. И да — руку я узнала.
А. И. Беляев.
Я посмотрела на неё внимательнее.
— Сколько?
— По три рубля… — ответила она.
Три рубля.
Я вспомнила, сколько Екатерина платила Беляеву за подобные работы.
— Ждите здесь, — сказала я и открыла дверь. — Аксинья!
Через мгновение вошла Аксинья. Работников в доме теперь хватало: и повариха с дочкой, и мальчишки-подручные, и ещё несколько человек на хозяйстве. Но в мою горницу и столовую по-прежнему входила только она — не от недоверия к прочим, а потому что ревностно оберегала мой покой. Следила, чтобы меня лишний раз не тревожили, особенно когда я вела счёт или работала над узорами.
— Чаем напои гостью. И пирогом угости. Я скоро вернусь.
Картины, что я когда-то нашла в спальне, давно висели в детской избе на Яузе — над лавками, у стены, где малыши складывали буквы. Подпись под ними была сведена ещё зимой. Но расписки… остались. Вот за ними я и пошла.
В нижнем ящике бюро, под стопкой счетов, лежали старые бумаги.
«Долг художнику: портрет дамский — 25 рублей. Пейзаж — 18 рублей».
Суммы никак не вязались с той, что назвала женщина.
В столовой пахло крепким чаем и свежей выпечкой. Аксинья, приговаривая, угощала гостью, то и дело подливая в чашку чай. Обычно с посторонними она держалась суховато, но тут и кусок пирога отрезала потолще, и варенья не пожалела. Видно, сердце её дрогнуло. Мы давно не знали нужды — но мимо чужой беды она пройти не могла.
Гостья сидела прямо, не касаясь спинки стула, словно в любой миг готова была вскочить по первому слову.
Я дождалась, когда Аксинья выйдет, и положила расписки на стол перед женщиной.
— Это вам знакомо?
Она взглянула на бумаги и вдруг побледнела так, что я невольно насторожилась. Руки её задрожали. Она прикрыла глаза ладонью, будто от резкого света.
— Александр Иванович… брал с вас столько? — выдохнула она.
— Да.
Она медленно опустила руку. В глазах её стояли злые слёзы.
— А мне он платил по три рубля за работу, — сказала она глухо. — Иногда по четыре… если холст был большой. А кисти, краски и рамки я покупала за свой счёт.
Я села напротив.
— Расскажите мне всё.
Она выпрямилась, собираясь с духом.
— Елизавета я. Муж мой, Алексей Иванович Беляев, художником был. Хоть и из обедневших дворян, а труда не гнушался. Честный человек… был, благородный. Он мне уроки живописи давал — частным образом. Меня, простую мещанку, учил терпеливо, без всякой спеси. С роднёй своей почти не водился… А когда я одна осталась, без отца и без защиты, — замуж позвал. Не побоялся ни разговоров, ни пересудов.