Узоры прошлого (СИ)

При нынешних ценах на материю перешить выходит разумнее, чем покупать новую. Бархат, шёлк — всё можно пустить в дело. Лишнюю тесьму спороть, вырез углубить, рукав сузить. Надо бы заняться этой зимой. Может даже портниху нанять.
Я достала из ридикюля свою записную книжку — небольшую, в тёмном кожаном переплёте с медной застёжкой. Батюшка подарил мне её на Рождество, сказав, что у хозяйки всякое дело должно быть записано. Я добавила в список дел на зиму: «Разобрать и перешить платья для Марьи».
  
Приказчик тем временем вынул из ящика несколько модных листов — парижские гравюры из «Journal des Dames et des Modes», перепечатанные в Петербурге.
— А рукав… фонариком не носят? — спросила я, вспомнив пышные короткие рукава, какие видела на портретах начала века.
— То лет десять как прошло, сударыня, — ответил он, едва заметно подняв брови. — При императоре Александре в первые годы носили.
Он вынул ещё несколько листов и разложил их на прилавке рядом.
— Вот, извольте взглянуть.
Я склонилась над гравюрами. На одном — дама с короткими, почти круглыми рукавами и открытыми плечами. На другом — рукав длиннее, на следующем талия выше и линия силуэта строже. На последнем — нынешний фасон: рукав узкий, до запястья, вырез скромный, юбка ровная.
— Мы за Петербургом смотрим, — заметил приказчик с явной гордостью. — Что там носят, то и к нам в ту же неделю привозят.
Я сравнила силуэты. От тончайших, полупрозрачных античных туник и пышных рукавов — к всё более строгой линии, плотной ткани и скромному вырезу. Лёгкость уходила, уступая место сдержанной роскоши. Того и гляди, скоро вновь станут затягивать женщин в жёсткие корсеты.
Выходит, фасон живёт недолго. Пошьёшь платье на заказ, а на следующий год уже перекраивать.
Я невольно усмехнулась. Теперь понятно, отчего купцы не жалуют столичную моду. За петербургскими новинками не угнаться: то рукав спороть, то талию поднять, то лиф перекроить — и не только жене, но и дочери, а порой и нескольким.
Лишний расход и никакой практичности.
— Девице что прикажете? — спросил приказчик, переводя взгляд на Марью.
Для неё выбрали светлый муслин с мелким печатным цветком — по три рубля за аршин. Ткань лёгкая, податливая; рукав можно сделать короче, с небольшой сборкой, пояс — в тон. Девичий фасон позволял больше цвета и более свободный крой.
Нас провели в заднюю комнатку при лавке. Портниха — пожилая, сухощавая женщина в чепце — сняла мерки быстро и деловито: обхват груди и под грудью, ширину спины, длину лифа до высокой талии, затем от неё — до пола, отметила длину рукава и окружность руки. Я прежде никогда не шила платья на заказ и с интересом наблюдала за процессом.
Мелом она наметила линию лифа прямо на отрезе, затем приложила к плечам примерочный лиф из суровой ткани — проверить посадку. Платье должно было сидеть по фигуре, не как свободный купеческий сарафан.
В конторскую книгу внесли фамилию, число аршин и срок — «к пятнице». Взяли задаток третью часть серебром. Приказчик предложил перчатки и шляпки. Как выяснилось на собрание без них нельзя.
Марье подобрали светлый капор с узкой голубой лентой и тонкие лайковые перчатки до локтя. Я выбрала тёмные перчатки до запястья и строгий бархатный капор без кружева. Обувь принесли из соседней лавки: за мастером послали мальчишку. Он явился с коробом, разложил мягкие туфли из чёрной кожи на невысоком каблуке. Я заказала для себя пару без украшений, а для Марьи — более лёгкие башмачки с модной пряжкой.
Я невольно отметила, как устроено дело: портниха, шляпница и сапожник — все в одном месте, без лишних поездок.
Марья крутилась перед зеркалом с новой лентой в волосах. Я не удержалась и взяла ещё две — молочную и бледно-розовую. Она старалась держаться серьёзно, но глаза её светились, а щёки горели так, что никакие румяна были не нужны. И я поймала себя на том, что наряжаю её с искренним удовольствием.
Мы расплатились и вышли на улицу.
И тут Марья вдруг тихо фыркнула.
Я проследила за её взглядом.
Из соседней шляпной лавки выходил Горшков.
Если бы не Марья, я, пожалуй, прошла бы мимо, не узнав его. Он заметно переменился: из степенного, чуть старомодного купца превратился в городского щёголя.
На нём был дорогой кафтан из ярко-синего блестящего шёлка. Полы и обшлага густо прошиты золотным позументом, пуговицы крупные, с вычурным литьём. Стоячий воротник поднимался высоко, упираясь в щёки.
Борода его была тщательно расчёсана, завита мелкими кольцами и смазана помадой. От него тянуло крепкими духами — запах ощущался даже на улице.
Он придерживал дверь, пропуская вперёд молодую купчиху в ярко-малиновом салопе. Та говорила громко, растягивая слова и надувая губы.
— Нет, нет, это не комильфо. Пойдёмте дальше. У Прохорова выбор лучше.
Горшков поспешно закивал:
— Как прикажете, голубушка…
Поглощённый своей спутницей, Горшков скользнул по нам быстрым, рассеянным взглядом — без малейшей тени узнавания — и поспешил за ней, глядя на неё с восторженным выражением. Она либо и впрямь не замечала этого, либо искусно притворялась, продолжая капризничать — то ей холодно, то она упрела, то голодна, то лента на шляпке не того оттенка. Позади них шёл слуга, нагруженный свёртками.
Когда они свернули за угол, мы с Марьей переглянулись — и не выдержав, прыснули со смеху.
Марья первой перевела дух.
— Глядите-ка, матушка, кто до столичной моды добрался, — прошептала она.
В её голосе было столько неподдельного изумления, что я снова рассмеялась.
Собрание проходило в зале губернского правления — просторном, с высокими окнами и тяжёлыми портьерами. По стенам висели гербы и портреты государей, в углу стоял стол с лимонадом и вином, а ближе к центру — длинные столы, где лежали списки и грамоты.
Я вошла под руку с Иваном, а отец с Марьей.
Съехалось немало народа: купцы первой гильдии — в дорогих кафтанах и сюртуках, с золотыми часами на цепочках, представители магистрата, несколько чиновников, пара офицеров в мундирах. Дам было немного.
Вдов первой гильдии в зале оказалось четверо. Они стояли чуть поодаль, в тёмных платьях. Отец подвёл меня к ним и представил.
Прасковья Егоровна Селивёрстова, женщина полная и на вид суровая, с тяжёлым взглядом, держала хлебные подряды после смерти мужа. Авдотья Платоновна Лебедева, женщина суховатая и сдержанная, управляла суконной мануфактурой в Богородском уезде. Улыбчивая и добродушная Марфа Тимофеевна Зотова торговала полотном и пенькой через Архангельск, пока сыновья не войдут в лета. Самая молодая среди них, Елизавета Сергеевна Барышева, была бледна и одета в чёрное, с траурным крепом. Судя по всему, овдовела она совсем недавно. Говорила она еле слышно и всё время оглядывалась, будто искала поддержки. Родня почти сразу увела её в сторону, подхватив под руки, словно боялись, что она скажет лишнее.
Прасковья Егоровна проводила их взглядом и тихо вздохнула:
— Возьмут её в оборот, помяните моё слово. Молодая да мягкая, а вокруг советчиков всегда много. Отпишет фабрику — и останется при родне, приживалкой, без своего дела.
В тоне её не было злорадства — только горький жизненный опыт.
— Дом Кузьминых, — объявил секретарь, когда настала очередь вручать грамоты.
Я шагнула вперёд. Грамота была плотная, с печатью и витиеватой надписью о «содействии развитию отечественного производства». Я поклонилась и поблагодарила.
Стоило мне вернуться к Марье, как к нам подошли двое купцов, представились, обменялись учтивыми поклонами и начали расспрашивать о поставках сукна и новых узорах.
  
Я с готовностью рассказывала о красильне, о пробах новых красок. Но странное дело — разговоры их были недолги. Поклонившись, они отошли.
Их сменили другие. Двое юных купцов, сыновья именитых домов, были особенно галантными. Вопросы их касались уже не столько тканей, сколько «домашнего устройства», а взгляды всё чаще украдкой скользили к Марье.