Узоры прошлого (СИ)

К Медовому Спасу корпус подняли под крышу. Когда я впервые вошла внутрь, в ещё пустое помещение, пахнущее влажным кирпичом и известью, у меня перехватило дыхание.
Это и была мануфактура Дома Кузьминых.
Мы внесли гильдейский сбор и объявили капитал в пятьдесят тысяч рублей серебром, как постановил Магистрат. Имена сыновей внесли в книгу и выдали свидетельства. В «Московских ведомостях» в августе появилось короткое объявление о записи дома Кузьминых в первую гильдию.
  
В тот же день, когда принесли свидетельство, явился посыльный с бумагой, перевязанной шнуром и скреплённой казённой печатью.
Бумага оказалась из губернского правления, которое, ввиду сокращения ввоза английских тканей, объявляло закупку отечественных набивных ситцев установленной ширины и плотности для снабжения губернских торговых складов. От дома Кузьминых требовалось поставить восемьдесят тысяч аршин «Нарядного» и иных узоров по цене семьдесят копеек за аршин в трёхмесячный срок.
После войны с Наполеоном торговля понемногу оживала, но о прежней свободе речи не было: пошлины держали высокими, в «Московских ведомостях» рассуждали о поддержке отечественных мануфактур, о том, что государству надобно уменьшить зависимость от заморских тканей. Писали и о новом таможенном тарифе, который намеревались принять уже в этом 1816 году дабы ещё крепче оградить русское производство от английского ситца.
Значит, это не случайный заказ. 
Отец выслушал новости молча, потом огладил бороду.
— Вот оно как… — сказал он негромко. — Теперь ты не только с лавочниками имеешь дело, но и с государством. С купцом можно сторговаться. С казной — нет. Срок нарушишь — ответ держать придётся. 
Для оформления контракта надлежало подать прошение в Московскую управу, представить свидетельство о записи в первую гильдию, объявленный капитал, опись двора и сведения о числе работников. Поручительство требовалось обязательное. 
Хлопот оказалось больше, чем я ожидала. Бумаги возвращали с пометками, требовали уточнений, переписанных ведомостей, печатей и заверений. Чиновники ссылались на циркуляры, просили дополнительные списки, уточняли ширину полотна, сроки поставок пока наконец не выплатили треть авансом, позволив нам закрыть кирпичные долги, расплатиться за краски и входить в осень без страха задержать людям жалованье.
Отец тем временем съездил в Раменскую сторону и в Богородский уезд, договорился с артельщиками на весь год. Сырец брал преимущественно небелёный — так выходило дешевле, а отбеливание он теперь вёл у себя, расширяя дело и намереваясь поставить ещё один корпус под выбел. Часть полотна для срочных партий брали уже выбеленной — дороже, зато без задержек.
Пятьдесят тысяч аршин привезли сразу, впрок, забив наш склад под самый свод. Остальное условились подвозить партиями, чтобы производство не простаивало.
Перекупать через отца выходило выгоднее, чем брать с рынка: без лишней наценки и с возможностью отсрочки. Мы с батюшкой даже подумывали объединить капиталы и вести дело вместе, но пока отложили: у каждого были свои обязательства и свои книги. Раздельно выходило проще. А помогали друг другу мы и без всяких бумаг.
А после Яблочного Спаса у меня пропал аппетит и сон.
Но не из-за казённого заказа,поставок, бумажной волокиты или производства.
А из-за него.
Ковалёв пропал.
Сначала я решила, что он уехал по делам или занят на других объектах. В конце концов, главная стройка на Яузе была завершена.
Прошла неделя.
Затем другая.
А он так и не появлялся.
Каждый раз, когда во двор въезжала повозка, сердце моё предательски замирало.
И каждый раз — это был не он.
  
Глава 37
 
Лето 1816 года выдалось коротким. Сеяли поздно, дожди шли неделями, и рожь в низинах почернела ещё в колосе. Уже к Успенью на рынках говорили о скудном хлебе и дороговизне. Мука подорожала, за добрую рожь просили втридорога, а купцы прикидывали, хватит ли запасов до нового урожая. В церквях служили молебны «о благорастворении воздухов», прося ясных дней и спасения хлебов.
Сентябрь ударил стужей рано. По утрам иней серебрил капустные гряды, и бочки с квасом к рассвету покрывались тонкой коркой льда. На Яузе листва сошла почти разом — жёлтая, в тёмных пятнах сырости. Вода потемнела, от реки тянуло тиной и прелым листом. Туманы стояли густые, молочные — с другого берега не видно было ни домов, ни колоколен.
Для торгового люда конец лета и начало осени вышло тревожным. Люди берегли деньги на хлеб. Спрос на яркие ткани просел: кому до обнов, когда в кладовых пусто? В лавках торговля шла вяло, ткани брали малыми партиями и всё чаще просили записать в долг. Купцы начали нервничать: товар лежал, а расчёты по долговым распискам затягивались. Только Дьяков не сократил закупок — видно, рассудив, что спад временный и к зиме торговля оживится.
К середине сентября по Волге потянулись хлебные барки из саратовских и астраханских губерний — спешили до ледостава. Оттуда зерно шло дальше, к столице. Из воронежских уездов вели обозы с рожью и пшеницей. Урожай там вышел обильнее, и подвоз этот заметно остудил панику: цены оставались высокими, но разговоры о голоде поутихли.
К октябрю торговля понемногу оживилась. Люди по-прежнему считали копейку, но деньги снова пошли в оборот, и купцы осмелели — стали брать товар партиями.
Лишь прочитав небольшую заметку о далёком извержении вулкана Тамбора на острове Сумбава — о «необычайной мгле» и «помрачении солнца», наблюдавшихся в Европе, — я вспомнила: это и есть тот самый год, который позже назовут «годом без лета». Тогда в России мало кто связывал холодный август и ранние заморозки с огнём, вспыхнувшим за морями. Да и кому пришло бы в голову, что пепел далёкого вулкана способен лишить Москву тепла?
В каменном корпусе работали, как прежде, в две смены, но суеты стало меньше — производство вошло в размеренный ритм. Государственный заказ выполнялся в срок, губернские склады уже приняли первые партии.
Спад частных заказов в конце лета нам не повредил. Казённый контракт на ситец для губернии был утверждён заранее, с ценой закреплённой в бумагах. Казна платила исправно. Мы не зависели от прихотей розничного спроса: пока вольные артели сбавляли обороты, у нас катки не простаивали ни дня.
Более того, передышка пошла нам на пользу. Не нужно было гнаться за срочными заказами мелких лавочников. Мы без суеты готовили новые узоры к Рождественскому торгу — с расчётом на ярмарку в Нижнем и лавками на Мясницкой, работая с прицелом на сезон, когда деньги окончательно вернутся в оборот.
В последнюю пятницу октября в зале Купеческого собрания состоялось общее заседание купцов первой гильдии с вручением свидетельств и благодарственных листов за исправное исполнение казённых подрядов.
Выглядеть на таком приёме следовало подобающе и после обеда мы с Марьей отправились на Мясницкую.
Шёлковая лавка оказалась теснее, чем я ожидала. Отрезы лежали сложенные на полках — каждый с мелом выведенной ценой за аршин.Тафта, атлас, батист — приказчик снимал их один за другим и встряхивал, показывая, как держится складка.
— На собрание купеческое? — уточнил он, окинув нас быстрым взглядом.
Получив утвердительный ответ, он снял с верхней полки гроденапль густого сливового цвета, с матовым отливом, и встряхнул — ткань легла тяжёлой, красивой складкой.
Я провела ладонью по материи. Шёлк оказался плотным и упругим. Ткань под пальцами не мялась и сразу расправлялась. Такой не пойдёт заломами к вечеру.
— Восемь рублей за аршин.
  
Семь аршин на платье — пятьдесят шесть рублей только за шёлк, без работы и отделки. Я всё ещё невольно вздрагивала от таких цен. Качественная одежда здесь была роскошью.
Я вдруг вспомнила наряды, которые висели в гардеробе Катерины— лёгкие, из тонких тканей, с избыточной отделкой и кружевом. Они скорее подошли бы для столичного салона, чем для купеческого собрания. Слишком нарядные, но если распороть, убрать лишние украшения и перекроить по нынешней моде… ткань там добротная, а яркие оттенки — голубой, бледно-розовый — Марьюшке будут очень к лицу. Девице позволительно больше цвета.