Узоры прошлого (СИ)

Дорога лежала мимо рядов лавок и мастерских. Я украдкой наблюдала за отцом. Он сидел прямо, лицо сосредоточенное. Он не просто «едет показать» — он уже небось прикидывает, как наше дело начать. Ну и повезло же Катерине с таким отцом.
Бричка свернула к большим воротам из тёмного, просмолённого тёса. Сверху — тяжёлая скоба, в стене — калитка с железным окладом. Тимошка постучал два раза.
  
Калитка приоткрылась, выглянул приказчик — плечистый, с загрубевшими руками, в потертом кафтане поверх домотканой рубахи. Увидел отца и поклонился в пояс:
— С приездом, Иван Алексеич.
— Открывай, — коротко сказал отец.
Тот бросился отодвигать засов и открывать ворота.
Мы вошли во двор — широкий, утрамбованный, с двумя корпусами по бокам: один — ниже, длинный, с узкими окнами под самым потолком — прядильня, другой — выше и просторнее — ткацкая.
Изнутри пахнуло влажной пряжей, прелым деревом и уксусом. Работниц почти не было — лишь две молоденькие девушки мели пол.
Отец повернулся ко мне и Ивану:
— Ну вот, это наше дело: лён да холсты. Воскресенье нынче, людей мало: до обедни работать не положено, а после девки только порядок наводят. Потому и осмотреть всё можно как должно, не в сутолоке.
Внутри было полутемно, лишь узкие лучи солнца пробивались сверху и ложились полосами на пол и неподвижные ряды деревянных громадин, ткацких станков. 
Я подошла ближе. В углу валялись клубы пряжи, кое-где — обрывки ткани. У дальнего станка висела люлька — видно, работница работала с дитём при себе. Рядом — деревянная бадья с тёмной, мутной водой. 
Вслух я ничего не говорила, внимательно слушая объяснения отца и приказчика, но в голове уже мелькали мысли. Воздух был тяжёлый, спертый — люди весь день дышат пылью, головы гудят, силы тают, надо наладить проветривание. Некоторые работницы приходят с грудными младенцами, а приткнуться им негде: нужно организовать тёплый угол, может даже поставить самовар. Руки моют все в одной кадке с мутной водой — значит, и рук не помыть толком, и ткань пачкается. Сюда нужен рукомойник. Красильню нужно обязательно. Ведь сколько сил и труда тратится на производство полотна, а основная прибыль достаётся тем, кто наше сырье перекрашивает и продаёт втридорога. Обрывки ткани топчут ногами как сор, а ведь их можно собрать и пустить в дело. На ум сразу пришли лоскутные одеяла, наборы для шитья. В женских руках даже обрезки ткани обернутся подстилками, мешочками, одеялами — ещё один источник дохода. 
От нахлынувших идей у меня аж голова закружилась. Отец стоял чуть поодаль и молча за мной наблюдал. 
Мы обходили корпуса неторопливо. Иван внимал каждому слову и задавал вопросы. Я же больше молчала, но смотрела жадно, прикидывая в уме, что тут поправить можно. Полотно тут ткут добротное, крепкое — да всё одно и то же, белое. А ведь стоит только добавить узор — редкий, свой, не заезженный — и цена сразу втрое поднимется. А если сделать каталог образцов… чтобы заказчик не «наугад» брал, а ткнул пальцем — это хочу. Да и почта ямская вон по всей России идёт — товар найдёт дорогу к покупателю. У меня аж руки чесались добраться до бумаги и всё набросать, пока идеи не растеряла… 
Мы пробыли на мануфактуре больше двух часов. Когда вышли во двор, уже заметно смеркалось: сизый пар клубился над крышей, от реки тянуло влажной сыростью, морозец перехватывал дыхание. Отец шёл рядом неторопливо, сложив руки за спиной, видно было: не устал, а именно задумался, перебирая в уме наши вопросы и свои ответы.
— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — съездим поглядим Яузскую сторону. 
Бричка уже ждала у ворот. Обратно ехали молча до отцовского дома: каждый думал о своём.
Лишь когда вошли в дом, я спросила:
— Батюшка… а не сыщется ли у вас свежая «Ведомость»?
Он приподнял брови.
— Газета?.. Да, есть, конечно. — он позвал ключницу: — Дарья, принеси подшивку в горницу.
— А газета-то тебе зачем? — повернулся он ко мне.
— Читать, батюшка. У нас дома последняя — за март месяц…
— За март? — он смотрел изумлённо. — Во как… чтоб у купца в доме — и без газеты свежей! Недогляд это.
Я чуть улыбнулась, чтобы смягчить:
— Всё руки не доходили, батюшка. 
Отец покачал головой.
— Ну коли к делу тянет… это хорошо, — сказал он наконец.
Ключница принесла аккуратную стопку свежих ведомостей, прошнурованных бечёвкой.
— Дам тебе всё что есть за полгода… — сказал отец, подавая мне газеты. — Читай. 
Я приняла, слегка поклонившись.
— Батюшка… можно вас спросить?
— Спрашивай.
— Если… девица в доме неродная… падчерица… — начала я осторожно подбирая слова. — Ей приданое отец или мать собирает? Как правильней будет, чтобы не обидно ей вышло?
В глазах отца мелькнуло понимание.
— О Марье речь ведёшь?
Я кивнула.
— Она мне как дочь, батюшка. Как лучше ей приданое справить? Чтобы по закону…
— Катерина, приданое падчерицы — дело мужнино. Что твой муж сочтёт нужным отписать ей — то и будет. Хочет — наградит, а не захочет — и нитки лишней не даст.
Он выждал мгновение… и добавил, уже иным тоном — ровным и твёрдым:
— У невесты — приданое отцовское. Как отец запишет, так и жить ей потом коли Господь супруга приберёт, чтоб дочь не осталась у порога нищей. По закону, как муж помрёт, а ты в вдовстве окажешься, даже если он в долгах, твоё приданое отдано будет тебе и твоим детям. Коли хочешь уберечь Марью — ещё до свадьбы записывай за ней движимое добро: бельё, сундук, серебро, корову али надел. То, что вписано в приданое писцом — непререкаемо. Ни у её отца, ни у мужа её будущего потом и слова против не будет. Только вот опись такую без главы дома не справить. Коли Степан своей руки не приложит, писец дело не заверит. Хоть ты сердце отдай — а закона другого нет.
Его голос стал глуше:
— Потому я твоё приданое и через писца справил, чтобы ни один зять, ни суд не покусились. Как бы судьба ни повернулась — твоё за тобой останется. Поэтому вот моё слово, дочь, что решишь Марье в приданое собрать, от имени моего дома, Лебедевых, справдяй, да через писца опись сделаем — как внучке, — тогда ни муж её будущий, ни отец слова супротив не скажет.
— Благодарю вас, батюшка за Марью.… — голос мой предательски дрогнул. — Простите… что прежде вас не слушала. И на свадьбе своей… дерзила, перечила… Я и не знала…
— Ты девкой была, — мягко, почти устало прервал он. — Тебе и незачем было знать. У девок так издавна ведётся — перед свадьбой все слёзы льют. То от стыдливости, то от дурости. А теперь ты и сама мать — уже не с девичьей головы судишь, а с хозяйской глядишь.
Мы вышли на крыльцо. Кучер уже подал бричку, Иван протянул руку, чтобы помочь мне забраться внутрь. И в этот миг я обернулась назад: отец стоял на пороге — глядел строго, но… по-доброму.
Я вдруг шагнула к нему — сама от себя не ожидая — и крепко обняла.
Не как девочка «батюшка, пожалей», как, наверное, не раз бывало с прежней Катериной, а уже как взрослая — с благодарностью за то, что он позаботился обо мне и теперь готов так же позаботиться о Марье.
Он сперва застыл, потом крякнул, крепко прижал меня в ответ, аж кости хрустнули, потом шумно выдохнул, шмыгнул носом и отвернулся чуть в сторону:
— Ну… ну… ступай уж. — пробормотал он с хрипотцой, растроганным голосом.
Откашлявшись, он дал нам время взобраться в бричку и добавил:
— Завтра с ранья жду. Коли за разум взялась — не оставлю без совета.
  
Глава 20
   
Несмотря на то что просидела почти всю ночь над списком дел и столбцами прихода и расхода, стоило Аксинье тронуть меня за плечо — я тотчас проснулась, будто и вовсе не спала. В доме поскрипывали половицы, звякнуло ведро о кувшин — Марья принесла воду для умывания.
— Барыня, — зашептала Аксинья, чтобы не разбудить Степана. На край стола она положила аккуратный свёрток. — Тимошка вот от вашего батюшки доставил. Велено передать в руки Екатерине Ивановне.