Узоры прошлого (СИ)
Пока говорила, она то разглаживала складку на моём сарафане, то поправляла ровно лежащее ожерелье. Было приятно — простая, настоящая материнская забота, без слов и притворства.
— Господь с тобой, — сказала Аксинья, перекрестив меня. — И ты там, с батюшкой, поласковей будь. Он ведь в тебе души не чает — не обижай старика.
Я кивнула:
— Спасибо тебе, Аксинья.
Вернувшись в горницу, я быстро накинула платок, взяла записи и вышла на улицу.
Глава 19
После обеда город притих: слышались редкие голоса да гулкое цоканье копыт по настилу.
— По Пречистенке поедем, маменька, — сказал Иван, подавая мне руку и усаживая в бричку. — Прямёхонько ко двору батюшки вашего и выедем.
Он взял вожжи. Лошади фыркнули, тяжёлый пар мягкими клубами валил из ноздрей и тут же рассеивался в холодном воздухе. Мы выехали на улицу: вдоль переулка тянулись дровни с поленьями — к вечеру запас подвозят, чтоб к ужину печи жарче топить. Изо дворов тянуло дымком. По всему чувствовалось: воскресенье, домочадцы дома, суета только возле печей да по хозяйству.
Бричка покачивалась, подпрыгивая на бревенчатом настиле. У обочины стайка мальчишек гнала наперегонки деревянный обруч: кто палкой погонял, кто ловко подхватывал на повороте, чтобы он не укатился в канаву. Один паренёк выскочил наперерез так быстро, что вспугнул голубей, кормившихся у мостовой: те шумно взвились ввысь. Где-то в переулке неторопливо перебирали струны балалайки — и над улицей разливался воскресный покой, мягкий и тягучий.
У угольной лавочки, прямо под окошком, сидел сбитенщик. На подоконнике позади него стоял красномедный, пузатый самовар — пар валил из трубы, тянуло сладким мёдом и гвоздикой. Мужики, подъехавшие за углём, брали кружку-другую, грели руки над паром, отпивали и вполголоса делились новостями — кто о ценах, кто о погоде.
Я запахнула шаль поплотнее, думая о том, что скажу отцу Екатерины. По письмам батюшка казался человеком строгим, но не жестоким: любит дочь, да так сильно, что невольно разбаловал. Но сможет ли он теперь говорить со мной как с равной? Увидит ли за вспыльчивой, избалованной девицей взрослую женщину? После стольких лет её капризов и обид — поверит ли он хоть одному моему слову?
Наконец мы подъехали к дому с высоким тесовым забором. В створке ворот сияли маленькие стекольца-фасеты, как на купеческих лавках в Китай-городе: каждая грань ловила солнце и дробила его, будто пчелиные соты. Лошадь сама сбавила шаг, узнавая двор.
Под навесом у ворот сидел сторож в армяке. Завидев нас, он поднялся, поклонился мне и только тогда потянул за тяжёлый засов. Во дворе громко загавкал пёс, но сторож коротко цыкнул на него:
— Тихо, Полкан, свои.
Тот сразу смолк, и, понюхав воздух, улёгся снова.
Мы поднялись на крыльцо. Доски под ногами тихо пружинили, чуть поскрипывая. Иван придержал дверь, и я вошла первой. В лицо пахнуло тёплым печным духом, лавровым листом и капустой — должно быть, у отца на обед были щи. В сени вышла ключница, сухопарая, немолодая, в чистом льняном переднике, с плотно повязанным платком.
— Барыня к батюшке пожаловали, — молвила она вполголоса и тут же потянулась помочь мне с одеждой.
Я сняла шаль, душегрейку, затем сапоги, поправила сарафан. Как говорила Аксинья вид иметь надобно приличный, коли разговор по делу вести.
Из горницы донёсся густой, чуть хрипловатый голос:
— Катерина? Ты ли это?
— Я, батюшка, — ответила я и шагнула внутрь.
По обычаю, сперва перекрестилась в красный угол и только потом обернулась к отцу, с поклоном.
Купец второй гильдии, Иван Алексеевич Лебедев, сидел за широким столом, спиной к окну, чтобы свет падал прямо на бумаги перед ним. На столе лежали «Московские ведомости», сургучный нож, чернильница, песочница и счёты, а рядом — раскрытая табакерка.
— Давненько ты, Катерина, не бывала дома, — проговорил он негромко, хрипловато, чуть прищурившись. — Али по делу нынче приехала?
— С поклоном к вам пришла, батюшка, — сказала я спокойно. — Не жаловаться пришла и не просить… а совета спросить.
— Совета, говоришь?.. — тихо протянул он, задумчиво. — Ну что ж… коли так, садись. И ты, Иван, присядь.
Он указал нам на скамью напротив. Я сложила руки на коленях, перевела дух и начала прямо:
— Мы с мужем надумали пивоварню продавать.
— Оно и верно, — молвил он неторопливо. — Пиво нынче — дело дохлое. Барыши смешные, а расхода — тьма: и дрова вдвое вздорожали после московского пожара, а солод и вовсе по ломовой цене — втридорога продают. Народ после войны больше квас да брагу пьёт — оно подешевле выходит. Да и пошлины на питейное подняли… купец без счёта туда деньги льёт, а толку — грош.
Он махнул рукой.
— Дело не живое. Я ж говорил ещё два года назад, коли помнишь. Да вы с мужем тогда и слышать об этом не хотели.
— Знаю, батюшка, — я кивнула, не споря.
Он откинулся чуть назад.
— Продать можно. Только это полдела, — продолжил он. — А дальше что? В сундуке рублю грош цена. К делу деньги приложить надобно.
— Вот потому я и пришла к вам, батюшка, — тихо сказала я. — Совета искать, чтобы не наобум деньги тратить. Хотела бы… счёт с вами вместе составить. Сколько делу новому потребуется и где прибыток искать.
Он приподнял голову, в глазах зажёгся интерес.
— А дело какое надумали?
— Такое же, батюшка, что и у вас. — ответила я.
— М-да… — протянул он. — Наше льняное-то дело идёт исправно. На полотно спрос нынче добрый: всегда в цене, товар не залёживается. Держим прядильню да ткацкий корпус, люди всегда при деле. А кто вести-то дело станет?
Я выдержала его взгляд.
— Мы, батюшка. Иван да я.
— А супруг-то твой что ж? В сторонке будет стоять?
— Иван половину года за делом отцовым присматривает, — сказала я, чуть кивнув на юношу. — Не по слухам знает, как счёт держать.
Отец перевёл взгляд на сына. Тот не опустил глаз — сидел прямо, плечи ровные, лицо сосредоточенное. Он молчал и не прятался за мою спину.
— Полгода, говоришь… — медленно произнёс отец и кивнул сам себе. — Ну что ж…
Он чуть подался вперёд:
— Где ставить надумали?
Иван, до сих пор молчавший, поднял взгляд и не дожидаясь моего ответа, вступил в разговор:
— Купцы сказывают, на Яузской стороне дворы после пожара так и не подняли, вдовы продают за бесценок. Земля с водой, место ровное, и рядом люд — работницы.
Я с гордостью смотрела на Ивана. Он говорил обстоятельно, по-взрослому, не торопясь. Отец слушал и кивал, не перебивая. Я невольно выпрямилась, молодец, Ванюша, не зря провёл эти полгода в пивоварне отца — видно, что впитывал, слушал, запоминал. Настоящим хозяином растёт мой сын.
Отец согласно кивнул:
— Ага… вдовы… да, нынче дворов пустых много. И цена вниз ушла. Кто порасторопнее — тот и подберёт. Я и сам думал туда глядеть… под красильню. Вода там мягкая, проточная.
Отец поднялся, медленно, по-хозяйски, как человек, принявший решение.
— Хорошо. Раз намерение серьёзное — смотреть надо, не со слов решать. Поедем, покажу, как у нас дело держится, а уж потом станем прикидывать, как вам своё поставить.
— Тимошку кличь, — бросил отец ключнице. — Пусть бричку подаёт.
Мы с Иваном поднялись. Я уже собиралась надеть душегрейку, но отец остановил лёгким жестом:
— Не торопись. Поели ли вы?
Он посмотрел пытливым взглядом в упор сперва на меня, потом на Ивана, как умеют делать только родители.
Я поклонилась слегка:
— Сыты, батюшка. Благодарю.
Иван так же коротко и почтительно поклонился, благодаря за заботу.
Отец кивнул — строго, но с отеческим теплом.
Минуты не прошло, как во дворе заскрипели колёса и зафыркали лошади. Бричка у отца была широкая, на рессорах поновее чем наши, с овчинным пологом. Кучер Тимошка, морщинистый, жилистый старичок, снял шапку и кивнул:
— Куда прикажете, Иван Алексеич?
— На фабрику, — коротко ответил отец.