Узоры прошлого (СИ)
В горнице стоял ещё сероватый полумрак, но уже пахло свежей выпечкой и тушёной капустой. Значит, Аксинья поднялась чуть свет, чтобы пироги поставить.
Мы со Степаном ночевали порознь: он, сославшись на усталость и ломоту в костях, завалился на лавку под старый тулуп и, хрипло посапывая, ворочался до рассвета. Я же долго сидела за столом, склонившись над бумагами, пока свеча не догорела, а потом, не раздеваясь до конца, забралась под одеяло.
Любопытство толкнуло меня: я быстро встала, умылась принесённой водой. От прохлады сон как рукой сняло. Я заплела косу, натянула чистую рубаху, надела сарафан, накинула шаль и не удержавшись, потянулась к свёртку.
Он был обёрнут серой бумагой, перетянут бечёвкой, на сургуче — ясный оттиск университетской типографии. Я надрезала бечёвку ножичком, который нашла в выдвижном ящике бюро. Внутри оказался пятничный номер газеты и квитанция выписанная изящной вязью: «Подписка на Московскія Вѣдомости с октября 1815 года по декабрь 1816 года, на сумму двенадцать рублей серебром. По порученію купца второй гильдіи Ивана Алексѣевича Лебедева.» Под текстом стояла подпись писца, который принял деньги и печать университетской типографии.
В посылке лежала короткая отцовская записка на плотной бумаге:
«Катерина. Коль уж полюбила чтение листков — читай их исправно, не откладывая. Да будут в доме твоём свежия ведомости. Сие — тебе в дар от отца. И. А. Лебедев.»
Двенадцать рублей — деньги немалые: полгода содержать работницу можно, да ещё и сапоги добротные справить. Но подарок этот был тем дороже, что в нём было отцовское признание, вера, что я не только его дочь и жена купца, но и хозяйка, способная вести семейное дело. Горло перехватило от волнения и я закашлялась.
— Что там? — донёсся из полутьмы хриплый, сонный голос Степана.
Он приподнялся на локте — помятый, с взъерошенной бородой. Я подала ему записку. Он пробежал глазами, почесал затылок, крякнул и неуверенно пробормотал:
— Иван Алексеич… благодетель наш. Благодарствуем.
Он тяжело поднялся, натягивая кафтан.
К тому времени, как все собрались в столовой, Марья с Аксиньей уже накрыли на стол: ячневая каша с маслом в глиняной миске, кувшин молока, ломти пирога с капустой, квас в кружках.
Дети сидели смирно, поглядывали исподлобья — видно было, чуяли перемену, хоть никто и не произнёс ни слова. Ели молча. Даже Савелий ложку держал аккуратно, стараясь не стучать по миске. Степан ел неторопливо и основательно. Закончив трапезу, он перекрестился, отставил миску с ложкой, подождал, пока Марья потянулась убирать со стола, и повернулся к сыну:
— В пивоварню нынче подадимся. С дядькой Захарьей говорить надобно.
Иван поднялся, кивнул коротко и пошёл запрягать. Мальчишки бросились за ним следом. Когда Аксинья с Марьей унесли на кухню посуду, и горница погрузилась в тишину, Степан встал, но уходить не спешил: переминался с ноги на ногу, глядя себе под ноги, потом наконец выдохнул:
— Ты… не серчай, Катерина. Настоятель вчора верно сказал: коли торговля пивная дохода не даёт — нечего впустую держать. Добро бы к отцу твоему пойти за советом, куда деньги приложить, чтоб без убытку хозяйству.
— Отец ждёт меня поутру, — ответила я. — Поможет и словом, и советом. У него ткацкое дело…
Договорить я не успела — муж оживился, перебивая:
— И то верно, — подхватил он. — Лавку вновь открыть можно, ткани отцовы продавать — дело выгодное.
Он даже будто повеселел.
— Лавка-то прежде прибыль давала… Можно человека нанять, чтоб при ней стоял, а Иван за делом приглядел бы. Чай, толк он знает — обучил я его.
Я хотела было начать спорить, что на одной рознице барыша большого не получить, но только кивнула, рассудив, что разумнее было сейчас промолчать.
— Пока вы с Иваном да с Захарьей говорить станете, я к батюшке и поеду.
Он облегчённо вздохнул — видно было, боялся, что я поеду с ним. А я вдруг вспомнила, как дети рассказывали, будто я прежде ходила с ними на пивоварню да скандалы устраивала, требуя у мужа денег. Степан тем временем накинул полушубок, похлопучил шапку, а я укуталась в шаль и тёплую душегрейку. Уже у порога, будто спохватившись, он вновь повернулся ко мне:
— Поклон передай Ивану Алексеичу. Скажи — за газету благодарствуем… и что нам в деле пособляет.
— Передам, — ответила я.
Во дворе фыркали лошади, пар лёгкими клубами валил из их ноздрей. Сын уже ждал мужа в повозке, а меня дожидался Тимошка, чтобы отвезти к батюшке.
До фабрики доехали быстро. Сторож, завидев нас, поспешно поднялся с лавки, стянул шапку и, не спрашивая имени, потянул за засов:
— С приездом, барыня. Батюшка ваш — в конторе.
Внутри пахло бумагой, сургучом и горячим чаем. На стене тихо тикали настенные часы, рядом висела карта Московской губернии — с жирными линиями трактов, ведущих к Нижнему и Ярославлю. Отец сидел за столом с кипой бумаг. Перед ним лежали деревянные счёты с бронзовыми накладками по углам. Пальцы его двигались быстро и ловко. Косточки сухо постукивали, отмеряя рубли, десятки и сотни.
Завидев меня, он поднялся и коротко кивнул на скамью напротив, приглашая присесть.
— Здравствуй, Катерина. Ну, что — к делу?
— К делу, батюшка, — ответила я, поклонившись. — Степан нынче с Иваном поехали на пивоварню. А я — к вам.
— И правильно, — кивнул он одобрительно. — Когда у мужика ум в тумане, жене надобно вникать.
Он позвал, не повышая голоса:
— Панкрат! Зови Семёна Яковлевича.
Вошёл невысокий сухой мужчина лет пятидесяти в тёмном сюртуке, ворот застёгнут под горло, волосы приглажены, на переносице — очки в тонкой оправе.
— Семён Яковлевич Гурьев, стряпчий. К услугам вашим, сударыня. — поклонился тот чинно.
— По моим делам бумаги ведёт, — пояснил отец. — Купчую крепость напишет, расписки составит, опись проведёт. Всё по закону, без проволочек.
— А сколько времени это займёт? — спросила я.
Стряпчий ответил без промедления, сухо и по-деловому:
— Сегодня же поедем на место. Опись движимого имущества надобно составить немедля: чаны, котлы, кадки, бочки, остатки солода и хмеля, весь инвентарь, — всё вплоть до мелочей. По окончании — расписки оформим, свидетели подпишут, печать поставим. Что же до строений и земли — тут уже купчая крепость, через палату гражданского суда. Дело не скорое, сударыня: потребен план двора, оценка, да справка из магистрата, что участок не в залоге. Но начать надобно нынче — покуда добро не растащили.
Отец кивнул.
— Верно. Коли уж расползлось, потом не соберёшь.
— А как же люди… — запнулась я. — Работники?
Отец кивнул Панкрату — тот стоял в дверях, широкоплечий, надёжный, в добротном кафтане.
— Панкрат за порядком приглядит. Замки, ключи, всё на нём. Расчёт даст подёнщикам, мастерам и подмастерьям по совести, кому сколько должно. Кто честно трудился — получит сполна, а кто вороват — чтоб духу их не было.
Семён Яковлевич добавил:
— Для описи свидетелей двоих возьмём. Ваш батюшка — первый, а вторым, по его слову, будет купец Яков Пахомыч Лузгин. Подписи их печатью скрепим. Присутствие хозяина двора отметим, равно как и супруги его, действующей поверенной.
Отец сказал, с чуть заметной усмешкой:
— Надеюсь, муж твой к тому часу будет трезв и при деле.
И, уже мягче, обращаясь ко мне:
— Место тебе сегодня — рядом со мной.
К тому часу, как мы с батюшкой, Панкратом и стряпчим подъехали к пивоварне, из ворот уже валил пар. Изнутри гудело и шипело: лилась вода, стучали кадки. Возле крыльца стояли две бочки — одна наполовину залита мутной водой, другая пустая, пахнущая дрожжами. На дворе суетились люди: старший мастер, два подмастерья и мальчишка лет двенадцати, что таскал дрова к печи.
У стены стояла наша бричка — значит, Степан с Иваном уже здесь. А у самых ворот — чужая пролетка: Лузгин прибыл заранее.
Панкрат помог отцу сойти, и я вслед за ними вошла под навес. В лицо пахнуло густым духом солода и дыма. Внутри было тепло и влажно. У котла стоял Степан, лицо его вспотело. Он спорил с Захарием, который в новеньком кафтане с позументом, с медной пряжкой на кушаке, говорил громко, со злостью.