Узоры прошлого (СИ)

— За сына моего, что исцелился. Чудо Господне.
Цепочку тут же повесили рядом с другими. Женщина коснулась губами иконы, а потом закрыла лицо ладонями и сквозь её пальцы тихо капали слёзы.
Сердце кольнуло: эти мелкие драгоценности были не украшением, а памятью о человеческой боли и радости. Свидетельством того, что Бог услышал чьи-то мольбы. Каждая цепочка — это часть чей-то судьбы.
  
Передо мной мальчонка дёрнул старуху за рукав и спросил громким шёпотом:
— Ба, а как молиться, если слов молитв-то я не знаю?
Старуха перекрестилась и склонила голову:
— От души, внучек. Вот как со мной говоришь — так и с Ним. Слов не жалей, Он всё поймёт.
Я замерла. До сих пор всё делала машинально: крестилась, склоняла голову. А внутри — пустота. И вдруг сердце дрогнуло.
Я подняла глаза, прижала руки к груди и заговорила мысленно:
«Господи, убереги мою семью. Помоги детям — мои ведь теперь, не чужие. Укрепи меня, дай сил справиться с хозяйством и… с мужем. Защити меня от его домогательств. Подскажи, как быть с пивоварней и с лавкой — как устроить всё по уму…»
Слова лились сами собой. К моему удивлению, становилось чуточку легче.
И именно в этот миг память всколыхнулась, вернув меня в прошлое Кати Гордеевой.
  
Глава 15
 
Я сжала свечу крепко в руке, вдохнула глубже — и позволила воспоминаниям накрыть меня целиком: я снова увидела то худое, почти прозрачное мамино запястье, лежащее у меня на локте. Мне было четырнадцать. После очередного курса химиотерапии мама попросила:
— Катюш, отведи меня в храм.
Мы шли медленно, почти по шагу, и каждый её вдох отдавался сиплым свистом. Я боялась, что она оступится, и сжимала её руку крепко, надеясь удержать, если ноги её подведут. Она кивала — мол, не волнуйся, дойду. Я тогда не понимала, откуда у неё брались силы: тело истощено, лицо осунулось, а глаза светились решимостью. Кажется, именно эта решимость и вела её вперёд — сквозь слабость, боль и страх.
Я была в восьмом классе, и мы тогда с ней словно поменялись ролями: я стала заботливой, строгой — а она маленькой и слабенькой. Каждый вечер я бежала из школы не к подружкам, не в кружок, а домой. Там ждала её постель, грелка, лекарства, тазик с горячей водой. Я меняла бельё, поднимала её, когда у неё сил не хватало, чтобы встать.
Я слышала её ночные рыдания когда папа работал в ночную смену, и, думая, что я сплю, мама глушила подушкой всхлипы — тихие и мучительные. Я лежала в соседней комнате и сжимала зубы так, что сводило челюсти. А утром, она вела себя бодро, будто ничего и не было, шутила, подбадривала меня и храбрилась. 
Помню тот день, когда врач сказал, что ей придётся удалить матку. Мама не сказала ни слова, не заплакала, мы доехали до дома. Она ушла в спальню, заперла дверь. и тихо плакала, а я сидела за дверью, прижимаясь виском к косяку. Мне хотелось войти и утешить её, но я не знала как. Она сама заговорила со мной позже, когда смогла. Сказала, что больше не чувствует себя женщиной, что не хочет держать папу «на привязи». Я тогда ничего не ответила, только слушала, а сердце рвалось от боли.
Но папа не дал ей уйти, и сам не ушёл. Он всегда оставался рядом. 
К тому времени я уже знала: папа мне не родной. Узнала не от него и не от мамы, а от соседок — «добрые люди» не утерпели. Подкараулили меня у подъезда, будто и вправду заботились обо мне.
— Ну и как он к тебе относится? — протянула одна, прищурив глаза. — Не обижает ли? Всё-таки отчим… неродная дочь…
Я не сразу поняла, о чём речь. Они заметили моё смятение, переглянулись, и вторая добавила со вздохом:
— Родной-то твой отец бросил мамку, как только узнал, что беременна. Разве она тебе не рассказывала?
Эти слова были как пощёчина. Я прижала к груди рюкзак, чтобы не видно было, как дрожат руки. Мир качнулся: папа, мой самый близкий человек, — чужой?
Я добежала домой, сдерживая слёзы, а ночью рыдала в подушку от обиды. Почему они молчали? Почему скрывали? Я злилась на маму и на него — отчима, который, как мне тогда казалось, все эти одиннадцать лет мне врал. Дом, где я чувствовала себя в безопасности, вдруг стал чужим.
Наутро я закатила родителям скандал. Но на этом не остановилась: неделя за неделей спорила по любому поводу, прогуливала уроки, отказывалась делать домашку. Родители думали, что это обычный подростковый бунт, вздыхали, пытались урезонить разговорами. А я упорно молчала о что сказали соседки и лелеяла свою детскую обиду.
Пока однажды, в разгар ссоры, я не выкрикнула отцу в лицо то, что давно жгло язык:
— Ты мне не отец!
И тут же увидела, как сильно мои слова ударили его. Будто тень легла на его лицо: он посмотрел на меня взглядом, полным боли и разочарования и промолчал. Не закричал, не отругал, не оправдывался — просто тихо ушёл в другую комнату.
Тогда-то и состоялся у меня с мамой разговор по душам. Она рассказала всё как есть — «раз ты взрослая, чтобы бросаться такими словами». И про моего родного отца, который бросил её, едва узнал, что она беременна, и о том, как тяжело ей было одной поднимать меня, мотаясь по съёмным комнатам. Я слушала, кусая губы до крови, и ком стоял в горле.
А потом моя мама, не раздумывая, пошла к тем самым соседкам, что сунули нос в нашу жизнь. Я не знаю, что именно она им сказала, но после того дня ко мне уже никто с расспросами не подходил.
Папа же несколько дней со мной не разговаривал. Это молчание оказалось хуже любых упрёков и брани. Он не спрашивал про уроки, не подзывал помочь по дому, не ругал — словно отгородился стеной. Я ходила за ним по пятам, искала повода заговорить, но он отвечал односложными фразами и отворачивался. И чем больше он молчал, тем сильнее жгла совесть: я будто сама вычеркнула себя из его сердца, и теперь не знала, как туда вернуться.
А потом я не выдержала и разрыдалась, прося прощения. Не помню, что папа отвечал, помню только как крепко обнял и гладил меня по голове, утешая. Именно в тот момент я поняла: родство не в крови, а в сердце. 
Совместных детей у них с мамой так и не было. Врачи качали головами и разводили руками, а папа говорил, что всё в порядке, но мама всё равно изводила себя. Я помню, как однажды проснулась из-за того, что они ссорились, и помню как подслушивала у двери. Помню как мама зло шептала ему:
— Ты ещё молодой… рано или поздно тебе захочется своего ребёнка… 
И помню как папа отвечал ей ровно, спокойно, но с такой уверенностью, что спорить было невозможно:
— У меня уже есть дочь. Наша Катюша. Маша, прекрати это самобичевание!
Горло перехватывало, щеки жгло — и от стыда, что подслушиваю, и от счастья. Мне казалось, сердце не выдержит: так сильно хотелось выбежать, обнять его и сказать: «Спасибо, папа!»
Он никогда не позволял маме чувствовать себя виноватой, оставаясь для неё стеной, на которую можно было опереться. А когда мама заговорила об усыновлении, я увидела в его глазах согласие ещё до того, как он сказал это вслух. Думаю, он согласился ради неё. Она так мечтала о втором ребёнке… а я была готова и к братику, и к сестрёнке. Уже представляла, как буду нянчить: учила колыбельные, рылась на антресоли в поисках старых распашонок, откладывала карманные деньги на погремушки.
  
Тот вечер врезался в память так, будто всё происходило вчера. Папа позвал меня на кухню и сел напротив меня. На кухонном столе стояла нетронутая кружка остывшего чая. Плечи его были сгорблены, руки сцеплены в замок. Я смотрела — и не узнавала его: мой папа, всегда уверенный, видный мужчина, вдруг будто постарел лет на десять за один день.
Голос его хрипел, когда он наконец выдавил:
— Катюша… — начал он и долго молчал, прежде чем продолжить. — Когда проходили медицинскую комиссию… выяснилось…