Узоры прошлого (СИ)

Младшие, ещё сонные, по очереди умывались в сенях. Слышался плеск воды, стук вёдер, шмыганье носов от утреннего холода. 
Я помогала Марье прихорошиться. Смочив ладонь, пригладила её упрямые прядки и вплела в косу яркую ленточку — красную, как рябина. Девочка сияла так, словно для неё сам поход в церковь был праздником.
Аксинья, собирая мальчишек, строго наставляла:
— В воскресенье в церковь — только в чистом, чтоб сраму не было. Увидят соседи грязь да пятна — всю семью осудят.
  
И, ворча, поправляла ворот Ивану, застёгивала на Савелии пояс, а Тимофею приглаживала вихор.
Глядя на них всех, таких нарядных, я вдруг почувствовала, как в груди поднимается гордость за свою семью.
На улице уже чувствовалось дыхание поздней осени. Воздух был чистый, с лёгким морозцем — он щипал щёки и пальцы, напоминая: зима близко. 
Мы выстроились на крыльце: мальчишки толкались плечами, притоптывали от нетерпения и спорили, кто первым займёт место в бричке. Марья стояла рядом со мной — чинная и серьёзная. Я поправила ей платочек на плечах, и она тихо улыбнулась.
Скрипнули тяжёлые ворота, распахнутые Иваном. Дети повернулись разом, и перед крыльцом остановилась бричка — низкая, четырёхколёсная, с запряжённой клячей с обвисшей гривой и облезлой сбруей. На козлах, развалившись, восседал мужик.
Дети радостно загалдели: «Папенька приехал!» — а Савелий едва не свалился с крыльца от нетерпения. Только у меня внутри всё похолодело. Мужа не было дома несколько дней. Я почти успела привыкнуть к этому и даже понадеяться, что и в этот раз обойдётся без его присутствия. Но он появился, как ни в чём не бывало.
Мужик с трудом слез с козлов, и, покачиваясь, пошёл к нам. Походка была нетвёрдой, сапоги хоть и натёртые до блеска, уже были облеплены свежей грязью. На нём был тёмный кафтан, явно надетый для выхода, подпоясанный кушаком, из-под которого топорщилась мятая рубаха. Седые волосы, остриженные «под горшок», торчали клочьями, борода свалялась. Лицо избороздили глубокие морщины, щеки обвисли, а красный нос был весь в синеватых прожилках.
Он оглядел нас всех — нарядных, готовых к службе, — и криво ухмыльнулся:
— Вот и ладно, айда в бричку.
Дети столпились у повозки, помогая друг другу и сестре забраться внутрь. Савелий спорил с Тимофеем, кому сидеть ближе к краю. Аксинья тем временем, кряхтя, тоже взбиралась, придерживаясь за колесо. Шум и возня немного заглушали то, что происходило рядом со мной.
Муж подошёл вплотную. В лицо мне ударил тяжёлый дух похмелья, смесь перегара, пота и немытого тела. Я чудом удержалась, чтобы не отшатнуться. Его мутные глаза скользнули по мне сверху вниз и остановились на праздничном платье.
— В церковь идёшь, значит, чиста нынче, — сказал он.
Я хотела отступить, но он шагнул ближе и вдруг грубо обнял меня за талию, наклонился к самому уху и, ухмыляясь, пробормотал:
— В храм сходишь, а потом и мужу послужишь.
Его ладонь скользнула ниже спины и больно ущипнула сзади. Я едва не вскрикнула, только зубы стиснула так, что заныли. Отвращение захлестнуло горячей волной. Захотелось размахнуться и заехать по его немытой физиономии, но дети смотрели. Пришлось изогнуть губы в вымученной улыбке, словно ничего не случилось. В груди всё кипело от унижения. Я поспешно вывернулась из его хватки и пошла к бричке.
«Боже… и этот человек мой муж. Нарядился в чистый кафтан, подпоясался, а воняет вином и немытым телом… А я ещё хотела говорить с ним о пивоварне, доходах и лавке… Смешно. О чём с таким говорить…»
Я поправила платок на голове и опустила глаза, будто смирилась. Пусть он мнит себя хозяином. Для него я — баба: молчи да слушай. А я — мать четверых детей и умею считать деньги. Пивоварней уже полгода ведает Иван, я же займусь лавкой — с ведома мужа или без. А он пусть пьёт и дальше, лишь бы держался подальше от моего тела и не совал ко мне своих грязных рук. В двадцать первом веке я умела выкручиваться — выкручусь и здесь.
Иван помог мне забраться в бричку. Я села рядом с Марьей и взяла девочку за руку. Устроились тесно на жёстком деревянном сиденье, застеленном старым войлоком. Иван уселся рядом с отцом на козлах.
Колёса скрипнули, повозка дёрнулась и покатила по улице. Каждый ухаб отзывался болью в спине и пятой точке. Дети подпрыгивали и хохотали; Савелий, увлечённый, показывал рукой то на соседский двор, то на стайку воробьёв, взметнувшуюся с дороги. А я сидела, вцепившись в бортик, и смотрела вокруг.
По обе стороны улицы тянулись люди. Из дворов выходили целыми семьями — кто пешком, кто на телегах. Женщины в ярких платках и душегреях, девочки в праздничных сарафанах с лентами в косах, мужчины в кафтанах и армяках. Гулкий и протяжный колокольный звон доносился издали, подгоняя всех в одну сторону — к храму. 
Мы проехали мимо придорожного креста. Семья из соседнего двора сняла шапки и разом перекрестилась. Даже мальчонка лет пяти старательно повторил за отцом, кланяясь и торопливо водя рукой по груди. Я невольно взглянула на своих и повторила за всеми, только внутри оставалось пусто: рука двигалась, а душа молчала.
Мы остановились у длинного ряда повозок и телег. Кони фыркали, мужчины помогали женщинам и детям сойти на землю. Всё вокруг дышало особым воскресным настроением.
Из распахнутых дверей церкви тянуло густым запахом ладана — тёплым и сладковатым.
Мы с Аксиньей и Марьей сошли на землю, одёргивая подолы и поправляя платки. Мужчины шли своей стороной, женщины — своей. Я почувствовала облегчение — хотя бы во время обедни мужа не будет рядом.
У входа в притвор дьячок раздавал свечки из большого короба, что стоял сбоку у стены. Рядом крутились двое мальчишек, помогая ему. Я уже было потянулась «занять очередь» по привычке, как в магазине, когда Аксинья развернула маленький узелок — там лежали несколько восковых свечек, тонких и неровных, домашней работы. Она сунула одну мне в руку, другую дала Марье.
— Чтоб не стоять в храме с пустыми руками, — шепнула она.
Повернувшись к дьячку, я заметила: свечи у него брали в основном те, кто приходил в латаных кафтанах, лаптях, без узелков в руках. Дьячок протягивал им по одной, и люди принимали её с благоговением. Оставшиеся в узелке свечки Аксинья положила в тот же короб. «Для бедных», — поняла я.
Со вторым узелком она подошла к большому деревянному ларю у стены, где уже громоздились подношения: караваи, яблоки, туески со сметаной и мёдом, мешочки с крупой, свёртки с пирогами. Аксинья поставила туда и наш кулёк — калач да десяток варёных яиц.
Храм встретил прохладой каменных стен и дрожащим светом множества свечей. Воздух был густ от дыма, и в горле першило. Впереди, в полумраке, горели лампады у иконостаса.
Женщины становились слева, мужчины справа. Я держала Марью за руку, а Савелий и Тимофей, гордо стояли рядом с Иваном на мужской половине как взрослые.
Вокруг меня женщины и дети переминались с ноги на ногу, кто-то зевал украдкой, кто-то сосредоточенно крестился и кланялся. Пение было протяжное, низкое: дьячок и несколько мальчиков растягивали слова так певуче, что трудно было их понять. Мелодия наполняла храм, перетекая под каменными сводами. Толпа крестилась разом, кланяясь до земли.
Люди подходили к образам. Кто-то целовал икону и быстро отходил, кто-то долго стоял, прижавшись лбом и долго шептал что-то, едва заметно двигая губами.
У подсвечников время от времени появлялся всё тот же дьячок — сутулый, в потёртой рясе, с длинной лучиной в руках. Он осторожно снимал догоревшие свечи, подчищал воск, менял в подсвечниках песок. Помогали ему двое мальчишек-певчих, в длинных холстинных рубахах.
  
Я вгляделась в сам лик на иконе: потемневшая от времени краска, золото потускнело, никакого стекла. Вокруг образа висели цепочки, крестики, колечки. Сначала мне показалось странным, что святыню так «захламили».
Но тут подошла женщина постарше, в скромном платке, и, достав из-за пазухи тонкую серебряную цепочку, протянула дьячку. Голос её был тих, но я смогла расслышать: