Узоры прошлого (СИ)
Я закрыла крышку бюро и невольно вздохнула: здесь бумага, похоже, была не повседневной вещью, а предметом роскоши.
Я спустилась на кухню и осторожно обратилась к Аксинье:
— Аксиньюшка, у нас в доме чистая бумага где-нибудь найдётся?
Она удивлённо приподняла брови, но без лишних вопросов вытерла руки о фартук и зашаркала к передней, где у стены стоял большой сундук со всякой кладью. Видно, привычка исполнять прихоти прежней хозяйки у неё в крови — спроси, и она уж бежит. Вернулась с небольшим свёртком, перевязанным бечёвкой. Развернула его на столе — внутри оказались десяток листов плотной серой бумаги, грубоватой, с вкраплениями волокон, и несколько узких полосок, нарезанных для записок.
— Вот, Катя, — сказала она, ставя свёрток на стол и губы поджав. — Бумага дорогая, батюшка твой ещё берёг. Всё, что с приданым привезли, — последняя осталась. Мы уж по клочку хранили, по нужде только брали… ну а коли тебе надобно — держи.
Я поблагодарила и взяв с полдюжины листов, положила их на стол в столовой, принесла чернильницу и перо и невольно улыбнулась: похоже, мне предстоял первый в жизни «купеческий аудит».
Через час вернулся Иван, бережно неся под мышкой увесистый том в потемневшем кожаном переплёте и две потрёпанные тетради из серой бумаги.
— Вот, маменька, — сказал он, кладя книги передо мной на стол. — В этой книге все приходы и расходы сведены, а в тетрадях записи по дням: что в лавке выручили, что на пивоварне списали. Счёт веду сам, как умею.
Иван положил передо мной толстую тетрадь. Я раскрыла её — и сразу нахмурилась.
Записи шли одна за другой, без всякого порядка: то покупки, то расходы, то чужие долги, всё вразнобой.
На развороте криво выведено:
«В лето 1815-го, февраля в 3-й день куплено у купца 2-й гильдии Федора Ивановича Ширяева пять пудов ржи, по рублю за пуд, денег заплачено пять рублев.»
Следом, без пропуска, уже другое:
«Дано в долг крестьянину Петру Афанасьеву две четверти пива, платить обещал к Покрову.»
Чуть ниже — расход:
«За починку бочки бондарю Семену Ивановичу отдать полтину, обещано.»
А сбоку, на полях, приписка совсем другим почерком: «хмель — 2 фунта, алтын за фунт».
Никаких колонок, никаких итогов: всё слитно, абзацы перепрыгивают друг через друга. Где-то суммы написаны словами, где-то цифрами, иногда и так, и этак: «10 рублев» рядом с «десять».
На другой странице жирной кляксой перечеркнут целый абзац, и внизу добавлено коряво: «итого 12 руб.» — и ни слова, за что именно.
А рядом в книгу просто вложен клочок бумаги: на нём размашисто, наспех написано: «Взято из лавки свечей восковых, 8 штук, платить обещал к воскресенью».
Я перелистывала страницы и чувствовала, как у меня начинает болеть голова: всё перемешано — приходы, расходы, долги, закупки. В таком хаосе легко потерять и копейку, и рубль, и целый десяток.
Я закрыла книгу и тихо вздохнула. Иван настороженно глядел, будто ждал упрёков. Я улыбнулась примиряюще и положила перед собой чистый лист серой бумаги, разгладив его ладонью.
— Ваня… — сказала я мягко, — смотри, я тут подумала… может, вот так будет удобнее?
Обмакнула перо в чернила и на глаз начертила несколько прямых линий: получилась простая сетка.
Слева написала: «Число», рядом: «Что куплено или кому выдано», дальше: «Количеством», «Ценою», «Сколько уплочено». В последней графе приписала: «Памятки».
— Вот ежели каждое дело вписывать строкою… Видишь: и расход, и приход тут же налицо. Здесь число, тут — у кого куплено или кому отпущено. А в конце можно чертой подвести и счёт сложить. Тогда тотчас станет видно, где прибыток, а где убыток.
Я слегка прикусила губу, сделала вид, будто не настаиваю, а просто размышляю вслух:
— Ну… так-то, может, и лишнее. Ты, может, и сам справляешься… только, гляди, так и тебе, и мне сподручней: всё в аккурат, в строку, порядком.
Я заполнила первые две строчки из тетради и повернула лист к Ивану.
Он склонился над бумагой, нахмурил брови, потом тихо присвистнул:
— Ух ты… и верно: всё сразу видно.
Потом вдруг спросил:
— А вы… маменька, — он запнулся, будто и сам смутился от своего вопроса, — неужто и впрямь смыслите в книгах? Сказывают, то дело мужское…
Я замерла, осознав: да, здесь всё иначе.
— Я ж дочь купца, одна у отца, сыновей-то не было. Вот и учил меня сызмальства: и читать, и писать, и счёт вести. Батюшка у меня человек строгий: всё сам проверял, мог и за ошибку пожурить. Так что, может, толк какой из меня и будет.
Я развела руками, будто смущённо:
— Мужское дело — не спорю. Но коли смогу помочь тебе порядок навести — хуже, думаю, не будет.
Иван посмотрел внимательно мне в глаза, будто присматривался ко мне заново.
— Оно и верно, — сказал он, — Лишние руки в счётах не помешают.
Я кивнула и тихо улыбнулась, стараясь не спугнуть эту крохотную искорку доверия.
Мы уселись рядом, и принялись за работу. Я расчерчивала серые листы на графы, а Иван аккуратно выводил строки. Рука у него была крепкая, привычная больше к топору да вёдрам, чем к перу: буквы выходили кривоватые.
Но вдвоём дело спорилось: я диктовала — он писал, я поправляла — он с усердием выводил строки снова. Казалось, он впервые приметил, что учёт может быть не в тягость, а подмогой в хозяйстве.
Я наблюдала за ним украдкой и ловила себя на мысли, что впервые вижу в этом юноше не только сурового хозяина дома, вынужденного повзрослеть раньше времени, но и мальчишку, которому просто нужно было чуть-чуть поддержки и похвалы.
Заполнив вместе записи за последние полгода, мы пододвинули лист к себе и уставились на итоговую цифру: убыток в двадцать три рубля серебром. Я подняла взгляд на Ваню, он тоже посмотрел на меня, в его взгляде была усталость. Но в глубине его глаз, мелькнул также робкий отблеск надежды: эту ношу он несёт уже не один.
Глава 13
Я откинулась на спинку стула и медленно потёрла виски. Цифры в раскрытой счётной книге всё ещё плясали перед глазами: убыток — двадцать три рубля серебром. Если в купеческом доме, где всякая копейка должна к рублю прибавляться, пошли убытки, значит — хозяйство уже дало трещину.
Я взглянула на Ивана. Он сидел рядом и, нахмурившись, водил пальцем по столбцам. Серьёзный, сосредоточенный — он в такие минуты совсем не казался шестнадцатилетним мальчиком.
— Ваня… — осторожно начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, положив руки на стол. — А моё приданое? Оно ведь за мной осталось? Я могу им сама распоряжаться?
Юноша медленно посмотрел на мои руки, сцепленные на столе, потом снова опустил взгляд в книгу. На губах его мелькнула горькая усмешка:
— Приданое ваше, да не совсем, — сказал он негромко. — Что в дом принесли — то всё мужнино. Муж жив — он и хозяин. Ему решать: что продать, что приберечь.
Слова эти камнем легли на сердце. Значит, и дом не мой, и лавка не моя, и пивоварня тем более… даже платье в шкафу и шаль на дверном крюке — выходит, мне не принадлежат.
Теперь я лучше понимала, отчего прежняя Екатерина, вместо того чтобы самой распродать часть добра, привезённого из отцовского дома, вынуждена была ходить к батюшке с просьбами. А как только те деньги иссякли, надевала старое платье, и прихватив детей, шла ругаться с мужем на пивоварню — лишь бы выпросить себе часть выручки.
Я сложила руки на груди:
— А если я сама захочу почитать, где это сказано? Законы, бумаги… где их можно найти?
Ваня пожал плечами:
— Законы ещё с Петровых времён. Да не для наших глаз писаны: купцов по обычаю судят. Как заведено, так и делают.
— А всё-таки… где можно их прочитать? — продолжала настаивать я.
— В городе, в магистрате, да ещё в купеческом обществе, — ответил он. — Но жёнам туда ходу нет. Разве что… — он задумался и, помедлив, прибавил: — Отец ваш, маменька. Он человек торговый, газеты выписывает. Там указы печатают.
