Узоры прошлого (СИ)

Он поднял глаза, и я заметила в них тревогу: «Что же теперь мы будем делать?»
Я глубоко вдохнула и решилась:
— Ваня, нам одним не управиться. Надо спросить совета у моего отца. Он человек торговый, бывалый. Может, что подскажет.
Ваня нахмурился, а голос стал тише:
— Так ведь вы, матушка, с батюшкой своим врозь остались… Не раз поминали, что сердиты на него и не простите.
  
Я тихо, но твёрдо ответила:
— Коли есть старший человек, опытный, грех не посоветоваться.
Иван отвёл глаза, обдумывая. Я же мягко добавила:
— Ваня, тебе не обязательно со мною ехать… я и сама могу. 
Он резко выпрямился. Лицо посуровело, взгляд стал серьёзным, без привычной неуверенности.
— Одну не пущу, — сказал он негромко, но решительно.
Я невольно подумала: «Гляди-ка, мужик растёт… Силен духом, не боится брать ответственность, хоть и шестнадцать всего».
Он кивнул:
— Записку напишем. Так, пожалуй, вернее будет.
Он придвинул к себе кусок плотной серой бумаги, разровнял её ладонью и посмотрел на меня.
— Диктуйте, маменька.
Я продиктовала короткое послание:
«Кланяюсь, батюшка. Завтра буду в доме вашем. Прошу принять и слово молвить в одном нашем деле. Дочь ваша».
Иван аккуратно выводил каждую букву, слова ложились ровно, хоть и медленно. Когда чернила подсохли, он сложил бумагу втрое, перевязал суровой ниткой, поясняя:
— Сургуча у нас нет: печать у папеньки всегда при себе. Так передадим.
Он поднялся и позвал:
— Тимофей!
На зов вбежал братец — вихры всклокочены, щеки горят, будто только что носился по двору.
— Я тута, Ваня! Звал?
— Беги к Прохору-ямщику, — велел Иван, протянув письмо. — Скажи, чтоб заехал к купцу Лебедеву. Письмо передашь в руки, да сам убедись, что хозяин получил. Скажешь: Екатерина Ивановна Кузьмина просится на поклон к батюшке в воскресенье после обедни.
Тимка сунул письмо за пазуху и гордо расправил плечи — словно ему доверили дело государственной важности. 
— Понял! — выпалил он и стрелой выскочил за дверь.
Я проводила его взглядом и невольно вздохнула. Теперь оставалось только ждать ответа.
Когда Тимофей унёс письмо, в доме всё вернулось к обыденной суете. Суббота катилась к вечеру, и хлопоты текли своим чередом.
Во дворе теснились корыта, полные воды: Марья с мальчишками ещё с раннего утра таскали её из колодца.
Я вышла взглянуть, и Аксинья, стоявшая у бани, наставительно сказала, поправляя на голове платок:
— На баню, матушка, сорок ведров надобно, не меньше. Пока день светлый топить следует чтобы до сумерек управиться. 
Сорок ведер воды, дрова, топка, уборка — сколько же сил уходит на то, чтобы помыться! Я лишь кивнула, скрывая смущение — только теперь понимая, какой ценой достаётся это простое «удобство».
Из трубы бани уже валил сизый дым. Сруб тёмнел в дальнем углу двора, крыша тесовая, низкая дверца, рядом — вёдра для поддачи в парилку. Внутри, слышно было, трещали поленья в печи-каменке.
— Баня — всему делу венец. Тут усталость за неделю смоется, с неё и новая седмица начнётся. — подытожила Аксинья твёрдо, — Попаримся, а там и к ужину сядем.
Через час вернулся Тимофей. Щёки у него горели от холода и бега, вихры топорщились во все стороны. Он гордо сунул руку за пазуху и вытащил смятый от тепла конверт.
— Маменька! — крикнул с порога, переводя дух. — Приказчик сказал, что батюшка твой нынче дома не был, а к завтрему, к воскресенью, будет непременно. Службу в соборе отстоит, а после обеда ждёт вас к себе, коли угодно.
Аксинья, услышав новость, только хмыкнула и бросила на меня испытующий взгляд, в котором читалось: «Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет…» Она как и Иван, конечно же тоже была в курсе наших с отцом разногласий.
— Пока пар свеж, пусть мальчишки да Иван напарятся. А мы — следом. — скомандовала старушка.
Парни гурьбой влетели в баню — гулкий топот быстро стих за дверью. Оттуда почти сразу донёсся их звонкий смех, плеск воды и голоса. Ваня, конечно, держался серьёзнее, но Тимка и Савелий не могли удержаться: то кто-то хохотал, то громко ойкал от жара.
Минут через двадцать мальчишки высыпали обратно во двор, красные, с мокрыми вихрами. Пар шёл столбом от их тел. Савелий подпрыгивал на месте — то ли от холода, то ли от радости. Тимофей фыркал, видно, веником досталось сильнее.
— Ну, мужики, — деловито сказала Аксинья. — Теперь ваша очередь за дровами да водой. Девкам баню готовьте.
Иван, не споря, пошёл подбрасывать поленья, а мальчики подхватили вёдра и побежали к корыту.
Аксинья повернулась ко мне и Марье:
— Ну, девоньки, пора. Пока пар свеж да камни в силе, — сказала она и, не дожидаясь, зашаркала к баньке с вязанкой веников.
Марья прижимала к груди чистое бельё: выстиранные рубахи, сарафаны и длинное льняное полотнище для вытирания. В сенях бани пахло смолой и свежеструганными поленьями. Я едва переступила порог и волна горячего пара ударила в лицо, перехватывая дыхание. Доски стен блестели от влаги, каменка в углу раскалилась докрасна, рядом на лавке стояли чаны с горячей водой и ковши.
— Ну-ка, малашки, — крикнула Аксинья, сбрасывая сарафан и рубаху. — Живо раздевайся!
Словечком этим — «малашка» — она звала всех девчат, и маленьких, и взрослых.
Я торопливо последовала её примеру, стараясь не смущаться: в тесноте парной тела теряли очертания, всё скрывал густой пар. Марья поначалу замялась, комкая подол, но после короткого взгляда на меня и ворчливого окрика бабки стянула платье и скинула старую рубаху. Щёки её вспыхнули, но пар сразу обнял горячим облаком, и стеснение улетучилось.
— Ай, хорошо-о, — протянула Аксинья, усаживаясь на лавку у стены и обливая себя ковшом горячей воды. — Вот оно, субботнее счастье. Без бани неделя не в радость.
Я опустилась рядом, прислушиваясь к треску каменки. Горячие капли стекали по коже, струйками сбегали вниз, пар густыми клубами обволакивал с головы до ног.
Марья придвинулась ко мне ближе, прядки волос выбившиеся из кос прилипли к влажным щекам.
— И впрямь, — прошептала она, чуть смущённо, но с неподдельной радостью. — Нынче праздник вышел. Обед славный какой, а теперь банька… Давненько так хорошо не бывало.
Я улыбнулась, глядя на неё. В этот миг девочка перестала казаться настороженной и чужой.
Аксинья, подхватив ковш, медленно плеснула воды на камни. Те зашипели и пар взвился густыми клубами, так что перехватило дух.
— Праздник праздником, а забот завтра не убавится, — пробурчала Аксинья. — Да ничего, после баньки и душа разомлеет, и костям полегче.
Мылись мы по порядку: одна ложилась на лавку, другая поддавала пару, ковшом плеская на каменку, а затем брала в руки берёзовый веник, распаренный, душистый. Я от души похлестала им Аксинью. Листья были горячие, жгли её кожу, но с каждым движением она будто оживала: усталость за всю неделю уходила прочь.
Марья сперва сидела тише воды, не решаясь пошевелиться. Но когда я протянула ей веник, оживилась. Осмелела, даже рассмеялась, когда нечаянно хлопнула слишком сильно, и я нарочно заохала.
— Ай-ай! 
Девочка прыснула в кулачок от смеха, щеки её раскраснелись.
Аксинья, усевшись на лавку, где пар был гуще, фыркнула:
— Ну-ну, не жалей сил! В бане жалеть — во вред. Пар веничек любит!
Мы хохотнули все трое, и смущение окончательно улетучилось. В тесной парной не осталось ни неловкости, ни настороженности — только густой жар, от которого кружилась голова и становилось легко, словно и душа вместе с телом очищалась.
— Не зря сказывают: баня телу — мать вторая, — заметила Аксинья, выливая очередной ковш. — Душу согреет, кости расправит, сердце повеселит.
  
Марья, раскрасневшаяся, с мокрыми косами, вдруг осмелев, озорно заметила:
— А Савка, небось, уж в подполье шныряет, еду таскает, пока нас нет…
Аксинья всплеснула руками и поцокала языком:
— Ух ты, воробей ненасытный! Всё бы ему из подпола огурцы да капустку квашеную утащить!