Узоры прошлого (СИ)

Савелий первым прибежал, поводя носом. Разувшись в сенях, он бросился ко мне, коротко, но крепко обнял за талию, уже не стесняясь — и от этого внутри стало тепло. Затараторил, как они дрова рубили, как топор у Тимофея застрял в колоде… и закончил жалобным:
— Маменька, ну, когда ж обед? Во дворе так вкусно пахнет, мочи нет терпеть!
Я потрепала его по вихрастой голове:
— Ступай, скажи братьям, чтобы заканчивали и шли умываться.
  
Савелий, сияя, выскочил обратно во двор.
Когда все умылись, помолились и уселись за стол, в кухне воцарилось довольное молчание, прерываемое только стуком ложек, чавканьем и сопением.
— На славу справилась, Марьюшка, — похвалила я зардевшуюся девочку.
Иван ел с видимым аппетитом, и краем глаза посматривал на сестру, смутившуюся от похвалы. Мальчишки одобрительно промычали — мол, смачно вышло, — но куда больше были заняты кашей, старательно выуживая ложками кусочки мяса.
После трапезы и благодарственной молитвы, которая, признаться, прозвучала горячее обычного, младшие побежали умываться в сени под присмотром Марьи, а я повернулась к Ивану:
— Пойдём в столовую, потолкуем. Есть у меня к тебе дело.
Он кивнул серьёзно; весь подобрался, и взгляд его стал настороженным — словно он ждал этого разговора.
  
Глава 12
 
После обеда мы с Иваном перешли в столовую. Я обошла стол, накрытый вышитой скатертью, и опустилась на стул. Иван сел напротив: ладони положил на колени, плечи расправил, голову слегка наклонил. И хотя юношеская угловатость ещё прорывалась в каждом движении, в его позе уже чувствовалась взрослая уверенность. Я невольно задержала дыхание: передо мной сидел не просто шестнадцатилетний мальчишка, а тот, кому пришлось встать во главе большого дома и взвалить на себя ношу, слишком тяжёлую для его лет. Но больше всего меня поразили его глаза. Холодные, настороженные, в них не было ни капли детской доверчивости.
Он весь подобрался, губы сжаты в тонкую линию. Я ясно видела — ждёт, что сейчас я заговорю о деньгах, о долгах, или начну упрекать. Для него я всё ещё чужая: хозяйка, мачеха, непредсказуемая женщина, от которой можно ждать чего угодно. В его взгляде не было сыновнего доверия, как у Тимофея и Савелия — лишь напряжённое ожидание удара.
Невольно вспомнился мой собственный подростковый возраст и те ужасные слова, что я в сердцах кричала отцу. Сколько раз я швыряла ему в лицо: «Ты мне не родной!», хотя другого отца я и не знала. Папа воспитывал меня с двух лет, любил как родную. А я… скандалила, обижала, бросала жестокие слова. Сейчас, вспоминая это, меня обжигал стыд.
И вот теперь передо мной сидел пасынок, которому, похоже, уже довелось хлебнуть горя — и отчасти по моей вине. Эх… мама ведь мне не раз говорила: «Отольются тебе когда-нибудь папины слёзы». Вот и сбылось. Как теперь вызвать у Ивана доверие, если он видит во мне лишь холодную безразличную мачеху, которой нет дела до детей мужа от первого брака. Значит, придётся доказывать обратное, терпением и заботой. Его нельзя было подчинить — его надо было… приручить.
— Иван… Ваня, — поправилась я. — Я вижу, многое в доме держится на тебе. Может, и я сумею чем помочь. Ты ведь теперь за пивоварню отвечаешь и в хозяйстве за старшего?
Он моргнул, чуть расслабив плечи, но по глазам было видно: ждёт, куда я клоню.
— Отвечаю, — коротко кивнул он. — Полгода уж как.
Голос его прозвучал резко, почти с вызовом. Но я уловила в нём не только досаду и усталость, но и гордость за то, что он, ещё мальчишка, тянет на себе мужскую ношу.
— Сами знаете, — после короткой паузы заговорил он снова, — батя в прошлом годе стал часто к рюмке прикладываться. Делом не ведает: лавку закрыть пришлось… На пивоварне всё будто бы, а толку — чуть, больше в питейной с дядькой Захария, чем в заводской избе.
Он шумно выдохнул, потер ладони о колени.
— Я уж считал-считал, — нахмурился он, сжав губы, — и так прикидывал, и этак… Всё одно не сходится. Что в лавке прежде выручали — в пивоварню уходило. Что на пивоварне сварим — половина в кабаке пропивается. С зерном нынче худо: подорожало. Пуд ржи прошлым летом полтора рубля стоил, а нынче уже за два с половиной дают, а то и дороже. Ячмень, что на солод идёт, тоже в цене подскочил: пуд — два рубля, а купить много надо. Солод готовый у чужих — ещё дороже, не меньше трёх рублей за пуд. Хмель — золотой, горстями не продают, мерят фунтами, а фунт рубль с четвертью нынче. А бочку пива — три ведра — мы и за пять рублей еле сбываем. Посчитайте сами: и дрова, и вода, и медные котлы чинить, и бочары деньги возьмут… Всё одно в убыток выходит.
Он горько усмехнулся:
— А кабак держит на откупе дядька Захария, тот цену жмёт, торгуется. Берёт не деньгами, а в зачёт долга, — и выходит, что пиво наше мы им даром отдаём. Сколько ни сделаем, в кошеле пусто.
Иван провёл рукой по волосам, взъерошив чёлку:
— Работники все разбежались: кому жалованья не выплатили, а кого батя сгоряча прогнал… Остались пара мужиков-подёнщиков, по пятаку в день платим. Солод сами топчем, сушим, воду носим, бочки катим. Без бондаря — худо: бочки текут, пиво скисает, хоть выливай. В амбаре пусто, в закромах мыши шуршат. В доме же — одни долги… Всё одно, маменька, будто воду решетом таскаем: сколько ни трудимся, а в кошеле шиш да маленько.
Я вскинула глаза на Ивана.
— Ваня, а разве невыгодно держать пивоварню? Пиво ведь всегда в ходу… в городе, в трактирах. Должно бы прибыль давать?
Он усмехнулся устало, качнув головой:
— Было время, маменька. Мужики сказывали: прежде пивоварня у нас доходом шла. Батя любит поминать, что в год по сотне бочек сплавляли в город — и вся в пользу торговля шла. Раньше всяк купец пивоварню держал — дело надёжное, народ пил исправно: и в пост, и в праздник. Пиво дешевле вина, всякому по карману. Но нынче совсем иначе. С войны всё переменилось: с зерном худо, солод нынче редок и дорог, хмель скупщики держат в загоне, за фунт алтын дерут. А казна, прости Господи, акциз свой с питейного взыскивает, не глядя, что у тебя в закромах пусто.
Он вздохнул, опершись локтями о стол.
— В трактирах побогаче нынче больше на вино заморское заглядываются, — продолжал Иван, нахмурясь. — Кто на рейнское, кто на мадеру. А простой люд и вовсе самогонку гонит — сбродит брагу да в медный котёл, и готово. А пиво наше бочками стоит, киснет. Не успеешь сбыть — считай, деньги в яму. А починить бочки — нечем заплатить: бондарь за работу полтину просит, а у нас и гривенника лишнего нет. Прибыль мала, а расход велик. Всё в убыль идёт, маменька.
Он скривился, будто от боли.
— А где взять ещё денег — ума не приложу. Я уж считал-считал — и так, и эдак. Не сходится.
Я осторожно положила ладонь на стол, ближе к нему.
— Ваня, — тихо сказала я, — вижу, каково тебе нынче: и дом держать, и пивоварню. Тягота на тебя легла немалая, не по годам. Дай и мне руку приложить: я ведь дочь купца, расходы с доходами сведу, в лавке приглядеть сумею, коли надобно. Одному тяжко, а вместе, глядишь, полегче станет.
Он впервые поднял на меня глаза без прежней настороженности. Взгляд оставался серьёзен, но в нём мелькнуло что-то новое — тихое облегчение.
  
— Покажешь мне счётные книги? — спросила я.
Иван чуть нахмурился:
— Книги-то, маменька, не в доме. Они в заводской избе, при пивоварне хранятся. Так батя… папенька повелел: чтоб всё под рукой было — и приходы, и расходы.
Он помедлил и добавил:
— Пивоварня далече, но я управлюсь скоро и книги принесу.
Я кивнула:
— Хорошо, Ваня. Ступай. А я пока приготовлю чернильницу и бумаги. Без книг нам всё равно не разобраться.
Когда Ваня ушёл, я пошла искать бумаги. В горнице я не заметила ни чистых листов, ни даже клочков. Сундук у кровати оказался забит полотенцами и бельём, в комоде лежали аккуратные стопки платьев и ленточек. Бюро, что я накануне перебирала, хранило лишь старые счета да клочки с долговыми записями. Чистой бумаги — ни листочка.