Узоры прошлого (СИ)

На сундуке в углу лежало приготовленное платье: длинная ситцевая рубаха с вышивкой по вороту и сарафан из плотного тёмного сукна, отороченный тесьмой. Я натянула рубаху через голову — ткань холодила кожу, сарафан же сразу прибавил тяжести и тепла. Повязав передник на талии и сунув ноги в мягкие кожаные туфли, я заплела волосы в косу и накинула платок, завязав концы сзади под косой, как делала в деревне.
  
В мутном зеркальце отразилась чужая, неловко наряженная фигура. Всё это больше походило на костюм для исторической реконструкции, чем на повседневную одежду. Но тосковать по джинсам, футболке и резинке для волос было некогда — дела ждали.
Я вышла из горницы и спустилась по лестнице вниз. Деревянные ступени жалобно скрипнули под ногами. Внизу встретил прохладой полутёмный холл, и чем ближе к кухне — тем отчётливее становились запахи: дым из печи, кислый дух капусты, тёплый хлебный аромат. Желудок предательски сжался.
Я толкнула дверь и оказалась на кухне, застав уже привычную картину: у печи суетилась Аксинья, в длинной холщовой рубахе и тёмном шерстяном сарафане, с засученными по локоть рукавами и туго повязанным передником. Судя по запаху, в печи томилась гречневая крупа с репой.
Марья сидела за столом в скромном платье и переднике и перебирала пшено, бережно просеивая его ладонью. Чистые, светлые зёрнышки она смахивала в миску, а сор, мелкие камешки и тёмные, прогорклые крупинки — те, что могли испортить кашу горечью, — терпеливо отодвигала в сторону.
— Проснулась-таки, голубушка, — сказала Аксинья, окинув меня быстрым взглядом. — Я уж думала, и до обеда не поднимешься. Ну, проснулась, так и ладно, дай покормлю.
Марья подняла глаза. Щёки её и без того розовые от жара печи, вспыхнули ещё ярче.
— Утро доброе… — пробормотала она тихо.
Я кивнула ей, улыбаясь.
— И тебе, милая, доброе, — сказала я и заметила, как краешки её губ дрогнули — почти улыбка.
Аксинья, покосившись на девочку, довольно хмыкнула:
— Марья вон помогает мне, а мужики-то наши во дворе: Иван с Тимкой да Савкой дрова колют.
Я прислушалась — и вправду: глухие, размеренные удары топора доносились с улицы.
— Гречневая каша к обеду ещё не поспела… Дай-ка хоть молочка принесу, — пробормотала она, направляясь к двери в подполье.
— Я помогу, — сказала я и, не раздумывая, шагнула следом, стараясь не выдать своего чрезмерного любопытства.
Аксинья отворила скрипучий люк и по крутой деревянной лестнице мы спустились в подполье. В лицо сразу дохнуло прохладой и тяжёлым духом: кисловатым рассолом, копотью да сырой землёй. В стене под самым потолком чернело крохотное оконце-продух, от него по земляному полу протянулась тусклая полоска света. Всё остальное скрывалось в полумраке, пока глаза не начали понемногу привыкать.
Слева теснились бочонки: крышки придавлены камнями, а из щелей тянуло терпким духом квашеной капусты. Чуть поодаль стояла большая кадка с мясом в густом солёном рассоле; запах тянул тяжёлый, солоновато-пряный, от которого сразу защекотало в носу.
На широких полках рядком стояли глиняные горшки со сметаной, прикрытые льняными тряпицами; рядом — крынки с молоком, запотевшие от прохлады. Рядом теснились глиняные горшки с маслом, залитым сверху жёлтым слоем топлёного сала для сохранности. Подальше висели в мешочках белые комки творогу, ещё влажные, блевшие от сыворотки.
К потолочным балкам подвешены копчёные окорока и длинные пласты грудинки; от них веяло сладковатым дымком и я сглотнула слюну.
Чуть поодаль в ящике лежали кочаны капусты, вкопанные в песок, видимо, чтобы дольше не вяли; рядом в корзинах темнели свёкла да репа.
Мой взгляд упал на копчёную грудинку. Я решительно подошла, указывая на один из кусков.
— Вот и это возьмём, — сказала я.
Аксинья покачала головой:
— Ох… так мясо-то к празднику берегут, али для гостей дорогих. Жалко зря переводить.
— Вот ещё, чужим людям мясо подавать, а родная семья простой кашей будет перебиваться, — возразила я упрямо. — Гречка поспевает с репой к обеду… Но если добавить грудинки с луком — совсем другое дело выйдет.
Старуха цокнула языком, поглядев на меня с прищуром:
— Слыхано ли… чтобы хозяйка сама мясо из подпола таскала! Ну, коли так приспичило — режь по малому ломтю. Остальное оставим.
Я отхватила полкуска и в сопровождении охающей от такого транжирства Аксиньи, вылезла наверх.
— Ох ты Господи. Марья, гляди-ка, чё делается! Праздник у нас нынче маменька устроить надумала, — всплеснула руками Аксинья.
Я улыбнулась Марье:
— Мальчишки дрова рубят, вернутся голодные. Вот мы и устроим им праздник. Пусть порадуются. Поможешь мне, Марьюшка? А ты, Аксинья, посиди, отдохни.
Та сразу заворчала, что-де не бездельница какая, да и не устала вовсе, и принялась за штопку. Меня же сперва заставила выпить кружку молока с ломтём хлеба, щедро политого мёдом.
Мы с Марьей взялись за дело. Я объяснила: сделаем зажарку к варящейся крупе.
— Порежем ломтиками, Марьюшка. Сначала грудинку положим на чугунную сковороду — жирок вытопится, корочка зазолотится. Потом лук порежем толстыми полукольцами, бросим к мясу. Всё это сунем в печь, прямо на жар, пусть протомится. Простое блюдо, да сытное и душистое.
В глазах девочки заплясал огонёк интереса. Она оживилась, засияла и принялась проворно помогать, нож в её руках мелькал уверенно.
Аксинья меж тем снова заворчала:
— Ишь ты, хозяйки нашлись… Луку и чесноку, поди, тоже подавай?
— Подай, Аксиньюшка, — я улыбнулась. — С чесночным духом-то вкуснее будет.
— И солоницу с перечницей поди принести велишь? Да и лавровый лист, что я ж к Рождеству берегла.
— А к чему им там залёживаться? — парировала я.
Марья прыснула в кулачок, а я добавила мягче:
— Не горюй, Аксинья. Нам нужно-то совсем немного.
Прижимистая старушка вздохнула и покачала головой.
— Эх, шустрые пошли молодицы… Ну ладно уж, дам. Лаврушки да перцу чёрного щепоть, — буркнула она. — Гляжу, праздник у нас нынче без календаря вышел.
Аксинья подалась к поставцу, невысокому шкафу с полками, где хранился хлеб, отворила дверцу и достала тяжёлую резную солоницу с откидной крышкой. Солоница была выдолблена в форме утки: высоко вздёрнутая «голова» и длинный «хвост» служили ручками. Я невольно провела пальцем по искусной древесной резьбе, когда Аксинья поставила её на стол.
— Грудинка-то и сама солёная будет, — пробурчала она, — да без щепотки всё одно пресновато покажется. Для каши соли малость потребна — чтоб вкус вышел ладный.
Следом она вытащила маленькую берестяную коробочку — в ней сухо перекатывались горошины чёрного перца.
— Перцу щепоть — мясо веселее станет, — пояснила старуха.
Я привычным движением раздавила горошины плоской стороной ножа на доске. Гулко хрустнуло — острый аромат сразу ударил в нос.
— Ох-ты ж Господи, нож-то попортишь! — Аксинья всплеснула руками, хватаясь за сердце. — Для того ж у нас ступочка есть!
— Тише, тише, — я примиряюще подняла ладонь, — всё цело. Вот, гляди, — я показала ей дроблёные тёмные крупинки. — Быстро и мелко.
Старуха покачала головой, ворчание в её глазах сменилось любопытством, но ступку она всё-таки достала:
— В ступочке-то надёжней, — пробурчала она, будто оправдываясь.
Вздохнув, она снова полезла глубже в шкаф и вытащила на свет крохотный свёрток. В нём хрустели десяток сухих, ломких листиков.
— Ишь чего удумали… лаврушки им подавай, — недовольно пробормотала она. — Эта травка редкая, дороже перцу. Но уж коли мясо праздником пошло — держи.
Старуха осторожно переложила один лист на мою ладонь, словно боялась, что он рассыплется.
  
— Один, — строго повторила она. — Больше не дам.
Я кивнула, улыбнувшись. В печи под хрустящий лук и грудинку этот крохотный лист придаст блюду особый дух.
Когда гречка с репой уварились в горшке, Марья вынула его ухватом. Мы добавили сверху запечённое мясо с луком и чесноком и вернули ненадолго в печь, чтобы каша мясным соком пропиталось. Запах пошёл густой, мясной, пряный — жареный лук с копчёным мясом и лаврушкой. Я невольно улыбнулась: праздник или нет, а обед обещал быть на славу.