Узоры прошлого (СИ)
И тут я поняла: права была Аксинья — из материнских рук еда всегда вкуснее. Савелий пришёл не за щами и хлебом, а за тем, чего ему не хватало больше всего, — за лаской. На очередную ложку он лишь мотнул головой, показывая, что сыт, зевнув, потер глаза кулачком и прижался ко мне ещё крепче, задрёмывая. Я бережно прикрыла его полой шали и продолжила доедать одна, украдкой улыбаясь.
Кухня наполнилась тихим уютом: шорох иглы в руках Аксиньи, потрескивание углей в глубине печи, сонное сопение Савелия у меня под боком. Всё вокруг было таким простым и настоящим, что сердце моё впервые за долгое время оттаяло.
Мы сидели за столом, у самой печи. Савелий давно уже спал — Аксинья увела его, перекрестила и уложила, а сама вернулась. На столе посвистывал пузатый медный самовар и тонкая струйка пара шла к потолку. Рядом стояли две глиняные кружки с толстым краем, плоская миска с ломтями хлеба и ещё одна — с вишнёвым вареньем, густым, тягучим, с рубиновыми ягодами. Чай пах мятой, зверобоем и мелиссой — травы хранились у Аксиньи в полотняных мешочках за печью.
Мы сидели долго, не спеша, прерываясь, чтобы отпить терпкого, горячего чаю. Аксинья то и дело крестилась на огонёк лампады, вздыхала и вспоминала. Рассказывала про детей, и про меня маленькую: как я любила заснуть у неё на руках, как упрямилась есть кашу и требовала сладостей — то пряника тульского, то заморского пирожного, что папенька однажды принёс из «немецкой» лавки в городе.
Я поддакивала, делая вид, будто и вправду помню, задавала ненавязчивые вопросы. И чем дольше слушала, тем яснее понимала: без этой женщины хозяйство Екатерины давно бы уже рухнуло.
Но в её словах сквозила и обида.
— Ты ж мне, Катюша, почти дочкой была, — заговорила она, пальцами крутя пояс фартука. — Я тебя кормила, нянчила… А как замуж вышла, разобиделась — заставила меня «Екатериной Ивановной» звать. Да прикажи ещё — на людях, ладно бы, а дома-то зачем? Я и сердцем охладела… Господи, грешна я, прости…
Она качнула головой, помолчала и добавила:
— А я что… — Аксинья развела руками. — Я ж только учила, как умела. Нехорошо ведь было: детки-то мужнины тебя побаивались. Ты с ними ласкова была лишь при батюшке, да при людях, а дома… ох, сколько слёз детских пролито было… А своих-то кровиночек тоже к груди не тянула. Всё «маменькой да папенькой зовите» — по-благородному, по-барски. А надо-то, чтобы от сердца звали… вот тогда любовь настоящая.
Она вздохнула, глядя в кружку:
— С отцом-то ведь разругалась ты, помнишь? Всё ему в укор ставила, что за мужа тебя отдал не по сердцу. А он, смотри, тоже по-своему думал: ты в дела его не вникала, всё тряпки да гости на уме, а купцу то невпору. Вот и выдал тебя за вдовца сурьёзного, с лавкой прибыльной — ему мать для детей надобна была. Да что говорить… Муж твой не худой человек, нет. Да вот апосля женитьбы, бес в ребро… — она перекрестилась, — пивоварню с артелью затеял. Да только скажу я тебе: небогоугодное то дело, прости Господи.
Я слушала и молчала, лишь изредка кивая, ловя эти обрывки и стараясь заполнить пробелы в жизни Екатерины — чтобы понять её прошлое и куда мне самой двигаться дальше.
Наконец, поставив кружку, Аксинья поднялась, поправила передник и сказала тихо:
— Ложись спать, деточка. Поспи завтра подольше, будить не стану. Послезавтра ведь к службе, вставать рано.
Она проводила меня до горницы, помогла улечься в кровать, поправила подушку, погладила по голове и поцеловала в макушку как мать целует своё дитя. Подоткнула одеяло, вздохнула и, ворча себе под нос про «охальника-мужа, что по кабакам шатается», тихо вышла, притворив за собой дверь.
Я осталась одна в темноте. Кровать пахла свежим холстом, сушёными травами, и гусиным пухом. Я зарылась лицом в мягкую подушку прокручивая события этого дня в голове. Кажется, в этом доме у меня теперь появилась союзница.
«Интересно, в каком мире я проснусь утром?..» — мелькнуло в голове, пока я зевала и, подложив руки под щёку, медленно погружалась в сон.
Глава 11
Проснулась я поздно и по привычке потянулась рукой к телефону на тумбочке. Пальцы нащупали лишь пустоту. Я сонно пошарила ещё раз — ничего.
Распахнув глаза, я замерла от открывшейся картины. Под пальцами — не гладкая сатиновая ткань с бледными бутонами чайных роз, а грубое льняное полотно, жёсткое и шершавое. Я откинулась на спину разглядывая высокий потолок с потемневшими балками над головой. Стены белели известкой, из окна пробивались полосы света — солнце стояло уже высоко: утро давно миновало.
Меня будто окатило ледяной водой. Это был не сон. Я всё ещё в XIX веке. Сердце болезненно сжалось, горло перехватило, и слёзы сами покатились по щекам — солёные и горячие. Почему? Не знаю. Может, потому что я прощалась с тем, что осталось там: с папой и его новой семьёй, с привычной работой, с коллегами и знакомыми. Может, потому что впервые по-настоящему осознала: я застряла здесь. И, возможно, дороги назад нет.
Слёзы, однако, быстро иссякли. Да, по отцу я скучала, но после рождения сводных братьев и сестёр, мы виделись редко, от силу пару раз в году на праздники. Что касается работы, я скорее радовалась, что та круговерть осталась позади. Личная жизнь… её у меня и не было толком в последнее время. Бывший, как ни странно, вспоминался без надрыва — боль притупилась и ушла куда-то далеко, будто ничего и не было.
А вот другие лица стояли перед глазами ясно и чётко: улыбающийся Савелий, жмущийся к моему боку; обстоятельный Тимофей, крепко держащий меня за руку по дороге домой; серьёзный Иван с настороженными глазами; недоверчивая Марья и ворчливая, но заботливая бабка Аксинья. Что ж… я хотела семью, вот и получила целый комплект: четверо детей, бабка, муж, ещё и долги в придачу. А вот с супругом судьба знакомить меня не спешила, и от этого в груди холодком зашевелилось нехорошее предчувствие. Ох, неспроста это. Ну да ладно… разберёмся, когда придёт время.
Я соскользнула с высокой кровати словно с горки съехала и босыми ступнями зашлёпала по широким прохладным дубовым доскам. В углу перед иконой ещё горела лампадка: маленький огонёк колебался, упорно цепляясь за фитиль. Неужели она светила всю ночь? Ничего себе… и что ж у них тут за масло такое.
В одиночку умываться оказалось совсем не удобно — попробуй-ка полей себе воду одной рукой, не расплескав. Пришлось налить в чашу и, зачерпывая ладонями, плескать воду на лицо. Получается, тут все так умываются? А если бы муж стоял рядом — мы бы вместе из одного таза умывались? Брр, негигиенично.
Я усмехнулась, вытирая лицо куском грубого полотна: эко-активисты аплодировали бы стоя — на всё умывание ушло меньше литра воды. А ведь дома из крана утекло бы литров пятнадцать, только пока зубы почистишь. Представляю, какая это экономия, если все — а в начале XIX века в империи жило около сорока миллионов душ — мылись вот так, всей семьёй из одного таза.
А ведь во Франции и Англии до сих пор нередко затыкают раковину пробкой и умываются — да ещё и зубы чистят — в одной и той же воде. Не слишком приятно, наверное, макать щётку в мыльную воду вперемешку со слюной. А если ещё и бриться используя эту же воду… Ужас… А ведь вплоть до начала XX века, пока не вошли в быт водопровод и канализация, именно так и жила вся Европа: один кувшин с тазом — на всех членов семьи. Сплошная антисанитария, но считалось нормой.
А в России… ведь было же что-то и простое, и куда более опрятное. Я прикусила губу, пытаясь ухватить мысль, как кошку за хвост. Вспомнила! Папин дом в деревне. Там, в саду, стоял умывальник: бачок с водой, поднимаешь железный штырёк — и тонкой струйкой льётся вода: очень удобно. А если и здесь соорудить что-то похожее?..
Я метнулась к столу, где вчера оставила список первоочередных дел и своих жалких умений. Торопливо приписала: «Рукомойник. Бачок, штырёк, гвоздь, доска…». Ну вот, неплохо. Судя по всему в здешнем мире о таком даже ещё не слышали, а если приколотить к стене бачок с простым краном — будет целое чудо техники. Почему бы не попробовать? Да что там, и кран-то выдумывать не нужно — от самовара приспособить и всё.