Крымский гамбит (СИ)

— Михаил Михайлович, ты хочешь что-то сказать? — я повернул к нему голову, впиваясь взглядом в его обветренное лицо.
Голицын откашлялся, расправил широкие плечи в тяжелом мундире и уверенно посмотрел мне прямо в глаза.
— Ваше императорское величество, так там, если по уму судить, кроме как на Бахмут особо и некуда идти, — рокочущим басом доложил фельдмаршал. — Только через Бахмут татарам можно прорваться в донские земли, а уж оттуда — развернуться и пойти грабить все сёла южнее Тулы. Да, еще через Изюм… Далеко. По Дону не пойдут, много топи и лишь к концу лета проход будет.
  
Естественно, я тут же потребовал объяснить, почему он в этом так безоговорочно уверен. И Голицын, признаться, меня немало порадовал. В его ответе чувствовалась не паркетная выучка, а глубокое, выстраданное понимание военной обстановки и превосходное знание географии театра военных действий. Географию знает, да и специфику поведения степных войск.
— Извольте видеть, государь, — фельдмаршал принялся чертить толстым узловатым пальцем воображаемую карту прямо по полированной столешнице. — Южнее Изюма, несмотря на то, что земли там на диво благодатные — палку в землю всунь, так она по весне прорастёт, — почитай, никто и не селится. Жить там страшно. Да и возле Засечной черты, о коей я вашему величеству уже докладывал, что её давно пора бы камнем да деревом обновлять (да в казне на то звонкой монеты нет), крестьянских душ кот наплакал. Кого там грабить?
Голицын перевёл дух и ткнул пальцем в другую точку невидимой карты:
— А вот южнее Тулы, по самой границе земель Войска Донского, народ стал расселяться густо. Частью там оседает немало беглых мужиков, кои не смогли прорваться через наши заслоны к донским казакам. А крымскому хану возвращаться без добычи — сиречь без живого полона — никак нельзя. Свои же мурзы засмеют и свергнут. С Бахмута он что-то возьмет, но ему нужны люди, много людей! Изюм укреплён зело крепко, зубы обломают. На Харьков идти — слишком много сил надобно положить, да и опасно: тогда наш фланговый удар со стороны Киева может махом отрезать их от переправ и запереть в степи… Ну и Курск там не далече, засечная черта зело злая для степняков.
Я молча кивнул, анализируя услышанное. Логично. Очень логично. Кроме того, моя память подсказывала, что неподалеку от Бахмута у потенциального врага всё ещё имеется несколько небольших крепостей — то ли татарских, то ли уже турецких. Там же неподалеку находится и Азов, но он пока что представляет собой — если верить тем кипам военных докладов, что я успел изучить — лишь жалкую, блёклую тень самого себя времен моих прежних походов.
А еще, не так чтобы в историческом плане давно, именно за Бахмут шли споры между мной и казаками, которых возглавлял бахмутский сотник Кондратий Булавин. Тот самый, которых должен кого-то «хватать». Разруха в тех местах сейчас еще могла бы оставаться. Часть черты засечной восстанием была срыта.
«Турецкий гамбит», — внезапно всплыла в голове из прошлой жизни устойчивая, книжная фраза.
Я криво усмехнулся своим мыслям. Почему-то именно гамбит, причем не турецкий, а исключительно крымский, я и собирался сейчас разыграть. Пожертвовать малым, чтобы захватить инициативу и выиграть партию.
Я резко стер улыбку с лица и обвёл Государственный совет потемневшим, тяжелым взором. Атмосфера в зале мгновенно сгустилась.
— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться здесь. Глубочайшей тайной! — я понизил голос до угрожающего, скрежещущего полушепота, вглядываясь в лица министров. — Если хоть одна собака где-то проболтается в пьяном угаре или бабе своей в постели… И уж тем паче, если об этом узнает враг — кара обрушится на вас неимоверная. На кол сажать буду! А до того, как на кол посадить — шкуру лично с живых снимать буду, лоскутами…
Я выдержал театральную паузу, ожидая увидеть бледность и испарину на лицах сидящих передо мной сановников. И к своему глубокому разочарованию, не заметил в их глазах особого страха. Эти люди, выжившие в мясорубке петровских реформ, привыкли к пыткам, казням и рваным ноздрям. Обычной словесной угрозой, пусть даже самой кровавой, пронять этих матерых волков было уже невозможно.
Может быть, мои слова обесценились? Тогда нужно срочно показывать кровожадные зубы. Хотя, постойте, я ведь совсем недавно их показал! Правда, тот бедолага, на котором я эти зубы продемонстрировал, подтвердить этого уже не сможет ввиду того, что был, по сути, растерзан. Это я про епископа Ростовского и его приспешника попа Иону.
Откинувшись на спинку кресла, я внимательно вгляделся в лица своих министров. Хотелось бы надеяться, что эти тертые жизнью люди не испугались моих страшных угроз лишь по одной простой причине: они изначально не собираются никому сдавать информацию о том, какие решения принимаются здесь, в закрытом зале Петербурга, за тысячи верст на север от Бахмута и Крыма.
Я выдержал паузу, позволив тишине стать почти осязаемой, и негромко, но веско произнес:
— Нам нужно сдать Бахмут.
  
Глава 13
 
Петербург.
23 марта 1725 года.
После таких моих заявлений, что нам нужно сдать некоторые территории, чтобы выиграть инициативу установилась немая сцена. Сам факт признания в подобном… Наверняка думают, что если бы кто из присутствующих на Государственном совете произнес мои слова, то тут же в опалу отправился. Но сказал я…
Если бы в этот момент в зале упала булавка, её звон показался бы пушечным выстрелом. Я с удовольствием наблюдал, как вытягиваются лица министров. Голицын даже рот приоткрыл от изумления. Все замерли, с нетерпением ожидая продолжения. Естественно, никто из них не поверил, что я, в чьем теле сейчас находится дух Петра, вот так просто хочу отдать русскую крепость, не получив взамен ничего.
— Татары должны увязнуть, а потом пройти дальше, — начал я чеканить слова, рисуя в воздухе невидимую диспозицию. — Мы должны встретить их свежими силами уже на подступах к мирным деревням. И в то же самое время наши союзные калмыки и летучие отряды конных казаков должны незаметно выйти в Дикое поле и захлопнуть ловушку за спинами татар!
— Но с чем? Азов не наш, там не подступить. По Днепру так же, там мелкие крепости то ли крымские, то ли турецкие. Еще и безводные степи…
— Вот и думайте. С меня стратегия, с вас согласованная со мной тактика. Свои соображения я изложу после ваших. Или зачем вы мне нужны? — сказал я.
Молчат. Пусть подумают. Время течет тут плавно, оно еще есть, но только если уже готовится к войне. Я начал подготовку.
— Добре… слушайте, о чем вы должны мыслить и уже через два дня каждый, не только князь Голицын, но и Миних, по военной части, Остерман по своему направлению — дипломатии. По деньгам… Каждый должен предоставить мне соображения, что он сделает на пользу войны… Каждый…
А после я вкратце высказал общий план действий. Но, по всей видимости, всем присутствующим — и особенно тем, кто имел прямое отношение к военным делам — нужно будет позже, над картами, досконально и подробно объяснять всю стратегическую задумку.
— Ваше императорское величество желает устроить западню для татарской орды? — вдруг раздался голос с заметным немецким акцентом. — Скормить им легкий успех в начале, заманить вглубь, а после стать непреодолимой преградой для их возвращения?
Первым мою мысль уловил генерал-майор и генерал-губернатор Петербурга Христофор Антонович Миних. В его умных, цепких глазах зажегся азарт инженера, увидевшего изящный чертеж сложного механизма.
Глядя на него, я даже на какое-то мгновение подумал: а не правильнее ли было бы назначить именно его командующим этой южной операцией? Но быстро отбросил эту мысль. Выдающиеся организаторские способности и системное мышление этого инженера пока что перевешивали в моей голове его возможную значимость в чисто полевых военных делах. Он нужен мне здесь, на строительстве государства.
  
— Именно так, Христофор Антонович, — утвердительно кивнул я. — А ещё прямо сейчас нужно тайно отправлять к Бахмуту больше пушек и пороха. Сдать — не значит отдать даром! Взятие этого городка должно стать для татар кровавой мясорубкой. Они должны оставить там свои лучшие силы. Правильно ли я понимаю, что среди татар почти нет тех, кто умеет грамотно обращаться с артиллерией и вести правильную осаду?