Крымский гамбит (СИ)

Что же касается Крымского ханства, то я точно помню: в это время не проходило ни одного года, чтобы они не совершали опустошительных набегов на наши окраины. А порой и по два в год. И эта проблема была очень существенной, сильно отвлекающая, принижающая влияние России на европейской арене. Да и людей, ресурсы, увозились.
— Ваше императорское величество… — немного подумав, осторожно начал Шафиров. — Нужно понимать их восточную особенность. Я её хорошо изучил. И посему могу ручаться: если бы у нас были выделены на то деньги, то все нужные сведения, касающиеся замыслов против России, уже лежали бы у нас на столе. В Турции всё решают деньги. Знания, даже самые тайные и важныя, там легко покупаются. Коли знать продавца.
  
— Ну прямо как в России, — не удержался я от сарказма.
Чиновники дружно потупили взоры. Явно приняли моё замечание на свой счёт.
— Узнаю, кто хоть кому-то рассказывает о состоянии дел в государстве! — резко повысил я голос. — О том, какие корабли мы собираемся закладывать, какие фрегаты дали течь, где не хватает толковых офицеров или в каком полку непорядок — всё это теперь под строжайшим запретом! Это всё наше, внутреннее, с чем мы должны разбираться сами за закрытыми дверями. Ни за какие деньги нельзя выносить это наружу, иначе лишитесь всего! И чинов, и голов!
Я обвел присутствующих поистине грозным, я бы даже сказал, тигриным взглядом. Продавливал волю людей. Но старался, чтобы не уничтожить их. Особо покорные и безынициативные исполнители мне не нужны. Всего должно быть в меру: и подчинения, и свободы действий.
Да, мне самому не дано увидеть со стороны, как именно я смотрю на людей. Но я прекрасно вижу их реакцию: я прямо физически чувствую, как эти матерые вельможи съёживаются под моим напором. В такие моменты мне приходится силой воли бороться с тем пьянящим чувством всемогущества и абсолютного величия, которое просыпается где-то в глубине души. Кажется, испытание абсолютной властью я пока прохожу успешно, но, видит бог, это одно из самых тяжёлых испытаний, которые мне вообще выпадали в обеих жизнях.
— Значит так, Шафиров. Ты лично отправишься в Крымское ханство, — жестко подытожил я. — Придумайте по линии Коллегии иностранных дел благовидный дипломатический предлог, зачем нам туда надо отправить посольство. И если даже напрямую никто из приближённых нового крымского хана тебе не проболтается о том, готовится ли в ближайшее время набег на русские земли, то ты всё оценишь опытным взглядом. А для военной оценки возьмёшь с собой толковых офицеров. Например, могу порекомендовать Василия Суворова. Вместе вы поймёте, что именно замышляют крымские татары, по ряду косвенных признаков подготовки войска. О них мы с тобой предметно поговорим чуть позже. Ну и наладить сеть агентов, в смысле, разведки.
Да, я не хотел отправлять Шафирова из Петербурга. Я могу, конечно, ошибаться — как и всякий человек. Но внутреннее чутьё подсказывало мне, что этот сановник был весьма недооценён Петром Великим, чьё уже не такое уж и болезненное тело я нынче занимаю.
Возможно, чуть позже Шафиров стал бы даже куда более значимой фигурой, чем Остерман. Но его долгое пребывание, по сути, в заложниках у османского султана сильно ослабило внимание и интерес прежнего императора к персоне этого обрусевшего еврея.
Вот только я сейчас не вижу ни одного человека, который действительно знал бы Османскую империю лучше, чем Шафиров. Более того, насколько я понимаю, он общался даже с тем великим визирем, который сейчас у власти. Он лично видел того татарского хана, который сейчас вошел в силу, а до этого то и дело пропадал в Константинополе, безуспешно ожидая аудиенции у султана.
— Канцлер, твои выводы по Крыму? — потребовал я от Остермана.
Агентуры в самом Бахчисарае у нас не было, но худо-бедно аналитику было чем подкрепить: хотя бы опытом прошлых лет и теми слухами, которыми полнится Дикое поле, до сих пор разделяющее Крымское ханство и русские земли. Это огромное степное пространство настолько соблазнительно, так и просится стать окончательно русским, что я готов за него сражаться.
— Новому хану, из того, что все знают… — начал свой доклад Остерман.
Говорил он без бумажки. И это, признаться, меня подкупало. Знание вопроса и глубина понимания — то, что необходимо каждому высшему чиновнику. А прочитать по бумажке доклад, составленный каким-нибудь второстепенным дьяком или коллежским асессором, я могу и самостоятельно.
Между тем, Остерман продолжал:
— Ваше величество, вы не без причин начали беспокоиться о Крымском ханстве. И, признаться, в последний год или даже больше мы упустили из виду дела в отношении этого сухопутного пиратского логова. Всё говорит о том, что новоявленный крымский хан Менгли-Гирей будет просто вынужден совершить масштабный набег на русские земли. С одной стороны, ему деваться некуда: необходимо перенаправить помыслы знати — татарской и ногайской — в сторону большой добычи, чтобы они не мутили воду внутри самого ханства. С другой стороны, я уверен, что турецкий султан Ахмед III…
Тут Остерман замялся и посмотрел на меня, словно бы выпрашивая разрешение на дальнейшую, видимо, не самую приятную реплику.
Я разрешающе махнул рукой. Если не говорить правду на Государственном совете, то на кой ляд он вообще тогда нужен? Похоже, я из тех правителей, кто готов воспринимать даже самую горькую истину, а порой и сознательно сгущать краски, чтобы мотивировать себя и других на активные, упреждающие действия.
— И если при дворе самого крымского хана у нас нет людей, — кивнув, продолжил Остерман, — то о том, что говорит султан, не всегда, но мне доносят. А ещё, ваше величество, я попросил бы вас указать господину Головкину, чтобы он и впредь предоставлял мне все те тайные данные, которые по старой памяти до сих пор стекаются к нему лично! Нынче я перехватил, но не ведаю, сколь много ранее сведений дошли до него, но не до меня.
— А меня об этом нечего просить! — жестко отрезал я. — Если я поставил тебя министром, то ты должен сам решать такие вопросы! Если Павел… — я посмотрел в сторону генерал-прокурора Ягужинского, который сегодня выглядел не лучшим образом опохмелённым. — Если Павел Иванович найдёт основания для того, чтобы обвинить Головкина в измене или в том, что он препятствует делам государственным утаиванием сведений, тогда пусть действуют прокуратура и Тайная канцелярия!
Я смерил канцлера тяжелым взглядом:
— И ты должен этот вопрос решать напрямую с ними! Учитесь работать между собой. Я, со своей стороны, даю санкцию: позволяю вести расследование в отношении бывшего канцлера Головкина, если он смеет скрывать информацию от действующего главы ведомства. Продолжай доклад.
Можно было подумать, что бывший канцлер Головкин — между прочим, мой старый соратник и один из тех людей, к кому Пётр Великий был привязан и считал себя лично обязанным, — начал целенаправленную кампанию по саботажу. Он словно нарочно вставлял палки в колёса работе дипломатического и ещё не до конца оформившегося, но уже имеющего чёткие задачи разведывательного ведомства.
Я медленно отбил пальцами дробь по резному подлокотнику кресла. Нет, тут крылось иное. Как я ни копался в мыслях старого интригана, вывод напрашивался один: Головкин не плёл хитрых заговоров, он банально мстил. Вёл себя, как выражаются в моем времени, как обычная «обиженка». Логика его была по-детски мстительной: «Ах, вы считаете, что можете справиться без меня? Ну так барахтайтесь сами! А я все свои наработанные годами тайные связи и ниточки внешней политики спрячу так, что не найдете».
  
Я тяжело оперся обеими руками о столешницу и подался вперёд, нависая над столом.
— Ещё раз повторю для всех присутствующих, — мой голос гулко разнёсся под высокими сводами малого зала. — Мне нужны точные сведения из Крымского ханства. Мы должны знать наверняка, куда именно они нанесут удар!
В повисшей тишине я заметил движение сбоку. Военный министр, фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын, как-то уж слишком активно заёрзал на своём стуле. Под его телом жалобно скрипнуло дерево.