Сладкая штучка

Я скрещиваю руки на груди:
– И что, вас всего четверо?
Спрашиваю спокойно, а вот сердце колотится как бешеное. Понимаю, что не стоит его провоцировать, просто не уверена, что смогу с собой совладать.
Сэм выдвигается вперед.
– Не суйся сюда, – говорит Сэм, подходя ближе ко мне, и показывает большим пальцем себе за спину. – Здесь пью я.
Я изображаю удивление:
– Как? Прямо из писсуаров?
  
В зале кто-то хихикает.
– Ты понимаешь, о чем я, – говорит Сэм и подходит еще ближе, – «Рекерс» наш паб, и мы не хотим видеть здесь кого-то типа тебя.
– Типа тех, кто умеет читать?
Сэм останавливается. Нас разделяет меньше метра.
– Думаешь, написала парочку дерьмовых книжонок и можешь тут выделываться?
– Вообще-то, я написала шесть книжонок.
– Издеваешься?
– Даже не думала.
Сэм подходит еще ближе, я уже чувствую его горячее дыхание.
– Ты бы отвалила, Райан, пока я тебя сам не вышвырнул.
– Помнится, ты говорил, что только трусы бьют женщин.
Сэм опускает голову и покачивает сжатым кулаком. Потом снова на меня смотрит и говорит:
– Может, я передумал…
– Кажется, тебе лучше сейчас уйти.
На этот голос оборачиваются все.
Барменша вышла в зал, стоит подбоченившись, с перекинутым через плечо отжатым влажным полотенцем и прицельно так на меня смотрит.
– Да, это я про тебя.
Я сразу сдуваюсь и внимательнее к ней приглядываюсь. Барменша раздражена и даже злится, но по глазам видно, что все еще волнуется из-за того, что может со мной тут у нее в баре приключиться.
Отступаю от Сэма.
– Ладно… хорошо. Я ухожу. – Достаю телефон, чтобы узнать, который час. – Когда последний поезд из Хэвипорта?
Барменша снимает полотенце с плеча.
– Я не про то…
– Когда последний поезд? – повторяю я свой вопрос, застегивая пальто.
Повисает пауза, тишину нарушает только стук начавшегося дождя по окнам.
– Восемь сорок пять, – отвечает седеющий мужчина с запавшими глазами, который сидит у барной стойки. – Доставит до самого Лондона.
Оценив его визуально, понимаю, что он из тех, кто вполне может помнить расписание местных поездов. Киваю в знак благодарности.
– Ну так, значит, я отбываю из Хэвипорта в восемь сорок пять. – Оглядываю зал паба и странным образом чувствую себя бесславно покидающим Даунинг-стрит премьер-министром. Все взгляды устремлены на меня. – Увидимся.
Подойдя к двери, берусь за ручку и на прощание прицельно смотрю в угол зала:
– Ах да, Ронни, просто на случай, если до тебя не дошло, дай-ка я проясню: ты не Казанова, ты вонючий мелкий тролль, и я скорее сожгу себя заживо, чем приближусь к тому, что у тебя в штанах.
Ронни рявкает в ответ что-то неразборчивое, но я уже выхожу из «Рекерс армс» – в последний раз – под проливной дождь.
Погода хуже некуда, косой дождь образовывает мутные потоки на обочинах дороги, ветер резкий и кусачий, как мелкая собака, а в небе клубятся тучи цвета старого протухшего мяса.
Поднимаясь на холм мимо банка, почты и серии заколоченных домов, достаю телефон и скролю, пока не добираюсь до нашего с Линн чата.
Капли дождя падают на экран, и я поскорее набираю сообщение:
Возвращаюсь в Лондон. Больше никогда мне не звони и не пиши.
Небо рычит и стонет, как будто от боли, а я опускаю телефон в карман и продолжаю идти вперед сквозь надвигающуюся бурю.
Мои последние часы в Чарнел-хаусе проходят без происшествий: бросаю вещи и туалетные принадлежности в чемодан, поправляю на кровати простыни и покрывала и мою на кухне свою одинокую кружку, тарелку и вилку.
Телефона избегаю: звук я отключила, и там наверняка скопилась масса пропущенных вызовов от Линн, – поэтому билет на поезд приходится бронировать, воспользовавшись ноутбуком.
Сижу за столом, тупо смотрю в пустоту и мысленно перечисляю причины, по которым должна уехать.
Линн – лгунья и фантазерка, Сэм Гастингс назначил цену за мою голову, а моя увлеченность Каем подобна зажженной спичке на заправке. Что касается родителей и этого дома, если я когда-то и питала слабую надежду на то, что пребывание здесь примирит меня с ними и принесет успокоение, то эта надежда окончательно испарилась. Утром я устроила целое шоу – потащилась на скалы и развеяла там их пепел… Но это действо ни на йоту не изменило ситуацию. С этим местом меня больше никто и ничто не связывает.
За одним исключением.
Глядя в серое окно на кухне, чувствую укол вины.
Надия – хороший человек, и, похоже, она действительно считает, что неделя-другая в Хэвипорте как-то мне поможет. Но наша мимолетная дружба не может удержать меня в городе. Больше нет. Мы обе должны посмотреть правде в лицо: я здесь чужая и так было всегда.
Расправив плечи, оглядываю кухню, следую взглядом за длинной, ползущей по стене трещиной.
Откажется ли Надия от покупки дома, если я нарушу данное ей обещание? Мы ведь вроде как заключили с ней договоренность. Но она же не поставит крест на своих планах организовать детский приют, только для того чтобы преподнести мне своеобразный урок?
Трещина ползет по стене и исчезает за часами. И только в этот момент я, охнув, понимаю, который час.
Десять минут девятого.
Выскакиваю в коридор, быстро выдвигаю ручку чемодана.
Слишком поздно волноваться о том, как поступит Надия.
Закрываю за собой парадную дверь Чарнел-хауса. С опаской оглядываюсь на пустой темный дом. Запах сырости вселяет тревогу, и я понимаю, почему не испытываю никаких эмоций оттого, что больше никогда его не увижу.
По дороге через город не встречаю ни одной живой души. Дождь усилился, и я, пока спускаюсь вниз по склону, успеваю вымокнуть до нитки, даже зимнее пальто не помогает.
Прибыв на станцию, понимаю, что там пусто, а входные двери на замке. И к запертым застекленным дверям изнутри скотчем приклеено объявление:
ИЗ-ЗА ЭКСТРЕМАЛЬНЫХ ПОГОДНЫХ УСЛОВИЙ ВСЕ ПОЕЗДА ОТМЕНЕНЫ НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК СЛЕДИТЕ ЗА УВЕДОМЛЕНИЯМИ
И вот стою я перед этой дверью, сцепив руки на затылке, и закипаю от ярости. Какая-то враждебная сила не дает мне уехать из Хэвипорта.
Закрываю глаза.
И что теперь?
– И что мне теперь делать? – вопрошаю я в телефон, расхаживая взад-вперед у запертых дверей, а по городской площади женщина в желтом непромокаемом плаще быстро-быстро петляет между лужами. – Я по горло сыта этим местом.
Зейди умиротворяющим тоном вещает из Лондона:
– Эй, остынь. Ну переночуешь там еще разок. Что тебе сделается?
Слышу играющий фоном ритм-энд-блюз и тихое пощелкивание палеток с тенями и румянами. Она определенно готовится куда-то выдвинуться.
– Я, кстати, с ним пообщалась, – говорю я и пытаюсь приобнять себя одной рукой, чтобы хоть так согреться. – С отцом Линн.
– Ух ты… и?..
– Какой-то зацикленный на сексе гоблин, Зейд.
Она смеется, у нее такой заразительный игривый смех. Обычно я ей подыгрываю, но сейчас точно не время для взаимных подколок.
– Он не знал меня, когда я была маленькой, и, как оказалось, Линн тоже меня не знала. Она все выдумала.
Зейди вдыхает сквозь зубы, а потом я слышу, как она с щелчком открывает помаду.
– Сочувствую, Би.
– А теперь мне некуда пойти, не с кем даже посидеть и поговорить… а она… она названивает мне каждые двадцать минут. Я просто… – Тут я замечаю, что меня трясет, но не понимаю – от холода или от злости. – Я в полном раздрае. Мне надо как-то отвлечься.
Слышен скрип ножек стула по полу, музыка выключается.
– Подруга, я тут опаздываю, но вот что скажу… Тебе надо успокоиться. Отключи телефон, возвращайся домой и открой бутылочку вина. И держись подальше от неприятностей. Как вернешься, позвони. Пока-пока.
  
И Зейд прерывает звонок.
Следуя ее совету, отключаю телефон, смотрю через площадь в сторону пассажа и галереи с игровыми автоматами, откуда долетает навязчивая дребезжащая музыка, и вспоминаю ряды винных бутылок на полках «Паундпушера».