Сладкая штучка

«Держись подальше от неприятностей», – посоветовала Зейди.
Еще всего одна ночь.
Что ж, думаю, мне это по силам.
26
– Ну что… мы снова встретились.
Уже поздно. Я, сгорбившись под грузом одеял и с бокалом вина в руке, стою в подвале перед котлом. Гроза бушевала весь вечер, и когда я несколько минут назад, тяжело топая, поднялась в свою спальню, там было чертовски холодно и стекла в окне дребезжали от ветра.
  
И вот теперь я уже не в первый раз стою перед котлом и пьяными глазами пытаюсь оценить показания счетчиков.
На внешнем корпусе котла, примерно вровень с моим носом, два полукруглых счетчика, и они пялятся на меня, как глаза какого-нибудь безмозглого робота.
Вскидываю голову:
– Эй, не пялься на меня так. Сейчас я со всем разберусь. Просто надо… нужна инструкция…
Припомнив, как ободралась, когда пыталась выудить брошюрку с инструкцией по эксплуатации, с опаской заглядываю в узкое пространство между котлом и стеной. Скривившись, просовываю свободную руку в эту щель и тянусь, пока не нащупываю уголок брошюры.
Вытягиваю ее наружу и встряхиваю перед «глазами» котла.
– Есть! Мы снова в деле!
Котел индифферентно наблюдает за тем, как я пролистываю брошюрку форматом с мою ладонь и бормочу себе под нос названия разделов.
Добравшись до схемы панели управления, жму на кнопки и щелкаю переключателями, пока агрегат не издает отрывистый звук – похож на какое-то механическое похихикивание – и в смотровом окошке не вспыхивает голубой язычок огня.
Торжествуя, отпиваю глоток вина.
«Ф-ф-ш-ш-клац!» – решительно произносит котел, а потом шипит баском, как приготовившаяся к броску на врага кошка.
Вода начинает свой путь по старым трубам в дом, я тоже собираюсь удалиться из подвала, но тут слышу другой, едва различимый за журчанием воды звук.
То ли писк, то ли всхлип.
Как будто хнычет маленький потерявшийся ребенок.
Это не по-настоящему.
Это всего лишь котел.
И снова это: ф-ф-ш-ш-клац.
Плотнее закутываюсь в одеяла, разворачиваюсь и направляюсь в темный коридор. И там останавливаюсь как вкопанная: у двери в кабинет стоит и смотрит на меня бледная, перепуганная девочка. Я шестилетняя.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Наши взгляды встречаются.
А потом она улыбается, и я вижу ее мелкие зубки.
– Нет… нет. – Я сгибаюсь пополам и крепко хватаю себя за волосы. – Только не сейчас. Перестань уже. Она не настоящая. Там ничего нет…
«Еще всего одна ночь в этом доме, – говорю я себе. – Одна ночь, и больше ноги моей здесь не будет».
Я заставляю себя поднять голову. Она исчезла.
Глаза открыты.
Я лежу не в своей кровати.
Я уснула в ее кровати, в кровати маленькой Беккет, но теперь я не там. Я сижу на лестничной площадке, прислонившись спиной к комоду и обхватив руками колени. Снаружи стеной льет дождь и темно, хоть глаз выколи.
По ощущениям часа четыре утра.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Медленно поднимаю руку к глазам. С любопытством рассматриваю. Ладонь такая… маленькая. Чистая, бледная и маленькая, как будто я… ребенок.
Ребенок.
– Гарольд, поговори со мной.
Я вскидываю голову. Это мамин голос доносится из кухни. Приглушенный, как из закрытого гроба.
– Я занят, Диана. Сегодня вечером я пропустил очень важное совещание у губернатора.
Папа тоже там с ней внизу.
– Но один вечер они ведь могут как-то без тебя пережить?
Поднимаю вторую руку. Свожу ладони, пока мизинцы не касаются друг друга. Смотрю на руки как завороженная. На моих ладонях нет линий, кожа совершенно гладкая.
– Мы должны поговорить о Беккет, – понизив голос, говорит мама. – О том, что сказал доктор.
Окна дребезжат от ветра. Там снаружи наверняка очень холодно, но здесь в доме жарко. Жарко, как в печке.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Медленно и стараясь двигаться бесшумно, меняю позу и становлюсь на четвереньки. Так, на четвереньках, пересекаю лестничную площадку и смотрю между перилами вниз, в коридор.
Беззвучно ахаю.
С домом что-то не так.
– Хорошо, давай поговорим. Итак, почему, по-твоему, Беккет несчастна?
Я вижу самые обычные вещи: зеленый телефон, нашу обувь возле входной двери, пальто на вешалке. Но пол, он какой-то не такой, и еще я слышу шум моря.
– Ну… ты… ты иногда бываешь с ней излишне строг.
Я уже видела этот пол прежде. Настил из широких расшатанных досок, а между ними щели – щели такие широкие, что в них можно увидеть морскую воду. Я ходила по этим доскам когда-то теплым летом, тогда на мне были лиловые сланцы.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Что это за звук? И почему здесь так жарко?
– То есть если она несчастна, то виноват в этом я?
Звуки идут снизу, и жар тоже. Возможно, мне следует…
В одно мгновение я оказываюсь в коридоре рядом с телефоном. Поднимаю голову и вижу себя девятилетнюю. Маленькая Беккет ускользает в темноту, слышен только тихий и злой смех.
Люстра начинает раскачиваться.
– Я этого не говорила, но…
Иду по пирсу. Смотрю вниз и вижу воду. А доски под ногами горячие, такие горячие, что ступни обжигают. Сейчас, наверное, лето.
– Я действительно думаю, что Беккет порой может казаться, что ты больше своего времени посвящаешь заботам о детях в твоей школе, а не о ней.
Ф-ф-ш-ш-ш-клац.
Этот звук, он идет из коридора. Его издает нечто, укрывшееся в темноте.
Из кухни доносится приглушенный голос отца:.
– Мой отец был директором средней школы Хэвипорта на протяжении двадцати пяти лет. А до него – мой дед. Да, ради всего святого, мой прадед голыми руками помогал строить это проклятое место…
Добравшись до кухни, останавливаюсь. Дверь закрыта.
– Таков путь представителей моей фамилии, Диана…
Тянусь к дверной латунной ручке. Сжимаю ее в пальцах. Чувствую знакомый ребристый узор, который так напоминает выброшенную на берег медузу. Но когда я поворачиваю ручку, латунь нагревается и превращается в клейкую массу. Я отдергиваю руку, потому что дверная ручка теперь настоящая медуза, маленькая и скользкая. И когда я отступаю назад, между ее щупальцами и моими пальцами натягиваются упругие нити из голубоватой слизи.
Эта тварь отделяется от дверной ручки и с глухим шлепком плюхается на пол.
Ф-ф-ш-ш-ш-кланк.
И тут я вдруг слышу смех. Счастливый смех.
Смотрю наверх, и дверь в кухню открывается.
В кухне чисто и светло. За столом сидят дети, все заняты: кто-то рисует, кто-то пишет, другие оживленно болтают. Здесь так шумно и так тепло, и льющийся в окно солнечный свет такой яркий.
Кто эти дети?
– Мама?..
Но моих родителей здесь больше нет, они ведь умерли. Осознав это, я понимаю, что вижу будущее. Это будущее Чарнел-хауса.
А эти дети… Они будут жить здесь, когда Чарнел-хаус станет приютом. Здесь они будут в безопасности, здесь смогут играть сколько душа пожелает, смогут шушукаться ночи напролет, будут организовывать свои тайные сообщества, рассказывать друг другу о своих влюбленностях, вести дневники… И этот дом после стольких лет наконец-то станет счастливым. Мое сердце переполняется надеждой.
А потом их лица поворачиваются ко мне. Солнечный свет меркнет. Медуза подергивается на полу.
– Эй, вы как там? Слышите меня? – спрашиваю я слабым голосом.
Стены снова становятся темными, за окном льет дождь. Дети просто смотрят в мою сторону.
– Эй?
Они тебя не слышат. Ты говоришь во сне.
Люстра раскачивается все быстрее.
– Вот чего ты заслуживаешь, – говорит один из детей ровным недовольным голосом.
Я отступаю назад, но их лица не уменьшаются, а, наоборот, увеличиваются.
– Что?..
– Это то, чего ты заслуживаешь, – говорит другой ребенок.
  
– Это то, чего ты заслуживаешь.
Высокая худенькая девочка встает со стула.
– Это то, чего ты з-з-за-а-а…
Лицо девочки вытягивается, нижняя челюсть отвисает, кожа слезает с черепа.