Год 1991-й. Вторая империя (СИ)

— Конечно!
— Уже поздно, пойду к себе. — Митя зевнул. — Спокойной ночи!
— Спокойной ночи!
Когда Митя ушел, я еще несколько раз перечитала его песню. Нет, ну надо же! Как же я люблю такие моменты, когда тот, кого ты, казалось, хорошо знаешь, вдруг удивляет чем-то экстраординарным! Кстати, вот и отличный повод обратиться к Высоцкому…
На следующий день, примерно часов в десять утра, когда, по моим предположениям, Владимир Семеныч уже встал, но еще никуда не вышел, я отправилась к нему, положив листок с песней в карман юбки. Я не стала ни подкрашивать реснички, ни принаряжаться, и даже прическа у меня осталась обычная — высокий конский хвост.
  
Казалось, он ничуть не удивился, когда увидел на пороге меня.
— О, Анютка, приветствую! Проходи. — Немного театральным жестом он указал вглубь жилища.
Потом мы сидели в комнате и пили чай с шоколадными конфетами, болтая о том о сем — примерно о том же, о чем на лестнице. Разумеется, он был достаточно хорошо воспитан, чтобы не спрашивать о цели моего столь неожиданного визита. Впрочем, должно быть ясно — я пришла по делу. Это вечером приходят по личным делам, а сейчас утро. Для него — достаточно раннее.
Когда Владимир Семеныч любезно налил мне вторую чашку, я наконец достала из кармана листок и протянула ему.
— Что это? — Он вгляделся в старательно выведенные буквы.
— Песня, — ответила я.
Высоцкий принялся читать. Закончил и положил бумажку на стол.
— Кхмм… — неопределенно хмыкнул он.
Я же молчала, неторопливо отпивая из чашки. Было совершенно невозможно сказать, что думает великий бард о Митиной песне. Впрочем, я решила не говорить, кто автор, пока он не выскажет свое мнение.
Высоцкий развернул конфетку, отправил в рот, запил горячим чаем…
И вдруг сказал:
— Молодец Митька! — И разулыбался.
Я в изумлении воззрилась на него.
— Как вы догадались?
— И сам не знаю, — пожал он плечами. — Просто все соответствует. Текст всегда является отпечатком души автора — вот поэтому, наверное.
— Вы хорошо знакомы с Митей? — спросила я.
— Ну как сказать… Вышел я как-то днем вон туда, где рощица небольшая на пересечении улиц — посидеть в тени с гитарой. Тут откуда ни возьми и появился твой малец. Можно, говорит, послушать? Ну что я, гнать его буду? Показал ему одну новую песню… Ну, разговорились. Парень занятный — стержень в нем крепкий. Главное, что любознательный. Знаешь, птичка райская, любознательность в детях — это главное. Они в основном все такие, но есть и те, которым ничего не интересно. Вот из таких обычно мерзавцы и вырастают. Если не развиваться, ведь не станешь настоящим человеком. «Душа обязана трудиться» — не мои слова, но тоже гения. — Он хитро подмигнул мне. — Правильные книги читать нужно, с правильными людьми общаться — пусть даже не все считают их таковыми. Это внутри — что правильно, а что нет. От рождения дается этот компас, да многие с него сбиваются. Ну так вот, подружились мы с твоим мальцом… Слушает он меня, а потом вопросы задает. И, знаешь, как-то и мне с ним интересно стало. Я нравоучений ни читать, ни слушать не люблю… Рассуждать велеречиво о высоких материях тоже… Мы с ним так, по-мужски, общаемся, по-простому. Да… — Он покашлял. — Но я не думал, что наше общение вот так вот скажется…
Высоцкий снова вчитался в текст Митиной песни, а потом несколько секунд с задумчивой улыбкой смотрел куда-то мимо меня. А я смотрела на него…
Тут он встрепенулся и подлил мне чаю.
— Владимир Семеныч… — начала я, — Митя хочет, чтобы вы сочинили музыку к этому тексту. Сам он постеснялся вас об этом попросить.
— Понимаю, — серьезно кивнул бард. — Ну что ж, напишем! Но я слегка изменю текст, скажем так, усовершенствую, думаю, юный гений не обидится. — Он снова подмигнул мне.
— Да, конечно. Спасибо… — улыбнулась я в ответ.
Некоторое время мы пили чай в каком-то неловком молчании. Высоцкий, казалось, обдумывал что-то важное. Он был галантен со мной, но не более… Что-то похожее на обиду кольнуло меня в сердце. Я встала.
— Ну, пойду. Благодарю за чай. Я рада, что вы с Димой… дружите. И что вам понравилось его творчество.
Высоцкий проводил меня до дверей. А когда я уже переступала порог, вдруг услышала:
— Аня… Не хотите ли сходить со мной сегодня на танцы?
Я замерла, даже не сразу сообразив, что он неожиданно перешел на «Вы». Очень интересно… Потом медленно обернулась к нему.
— На танцы?
— Ну да. Я вас приглашаю. Не поверите — я так и не сходил на танцплощадку. Ну я не Бог весть какой танцор, но когда вас вижу, мне хочется кружить вас в вальсе… Да… — Он смущенно покашлял. — Я давно хотел вас куда-нибудь пригласить, но, черт возьми, не решался. Когда человек по-настоящему нравится, робеешь как-то… Ну а теперь вот осмелился. Вот так… Ну, что скажете?
Я помедлила с ответом, потом величаво кивнула.
— Что ж, давайте сходим. Я тоже давно не танцевала…
3 января 1992 года, 16:05 мск. Белград, особняк Добрицы Чосича, оппозиционера и интеллектуала.
День третьего января, пятницы выдался на Балканах и томным, и ярким. В десять часов утра по местному времени на центр хорватской столицы Загреба из звенящего поднебесья буквально обрушились клиновидные аппараты властелина Галактики, уже знакомые мировому сообществу по событиям в Грузии, Прибалтике, Молдавии и некоторых других местах. Высадившиеся из десантных транспортов футуристически обмундированные невежливые незнакомцы (несколько «дежурных» когорт из армии Велизария), подавляя любое сопротивление выстрелами из ручных парализаторов, схватили депутатов Сабора, президента Туджмана и высших правительственных чиновников, попавшихся под руку*, пинками, затрещинами и латино-германскими матюгами загнали внутрь летательных аппаратов, и были таковы. При этом никто не был убит, и, более того, осталось превеликое множество весьма разговорчивых свидетелей, которые сразу подняли руки, а потому все видели, слышали, и были готовы делиться впечатлениями с каждым встречным, и особенно с прессой.
Примечание авторов:* На самое начало 1992 года, правительство Хорватии с президентом обитало по одну сторону площади Святого Марка в так называемых Банских дворах, а Сабор (парламент) — по другую сторону той же площади. И все это располагалось на территории прямоугольной формы сто восемьдесят метров с востока на запад и восемьдесят метров с севера на юг. Ну а вообще весь правительственный квартал — это неровный треугольник на вершине господствующей над городом возвышенности со сторонами 400–600 метров. Идеальная крысоловка.
Первыми к месту событий, раньше полицейских и военизированных подразделений, примчались иностранные журналисты, и среди них — съемочная группа вездесущего CNN. Недаром в Основном Потоке Билл Клинтон говорил, что об основных событиях в мире узнавал не из брифингов ЦРУ, а просто включив телевизор. Однако ничего кровавого и леденящего кровь охотники за сенсациями не обнаружили, пара десятков парализованных, но живых солдат почетного караула и полицейских не в счет. Седьмого октября, когда по этому месту ракетами ударили части югославской народной армии, все выглядело не в пример страшнее. Однако нашлось огромное количество тех, кто, перебивая друг друга, взахлеб рассказал, как, заломив за спину руки, штурмовики императора Галактики выводили прочь депутатов с министрами и даже самого президента Туджмана, а следом на парящих носилках переправляли тех высокопоставленных деятелей, кто вздумал сопротивляться и даже просто возражать невежливым пришельцам.
  
Так, из последовавших репортажей и интервью, весь мир узнал, что потусторонний пришелец, ранее орудовавший только на территории бывшего Советского Союза, теперь заинтересовался разгорающимся конфликтом на Балканах. Президент Буш узнает о случившемся чуть позже, когда проснется, а вот вся Европа встала на уши почти сразу. И хоть понимали умные люди, что после событий на одной шестой части суши нельзя исключать ничего и ни для кого, но все равно набег галактического космодесанта на Загреб для многих и многих случился как гром среди ясного неба. Мол, где Москва, а где Балканы. Однако у некоторых пятки зачесались сразу. Бежать куда глаза глядят (главное, подальше) и спрятаться понадежнее. А то будет все потом как в Исламабаде-Равалпинди — то есть в мелкое крошево и вонючий дым.