Год 1991-й. Вторая империя (СИ)

Мы иногда сталкиваемся на лестнице. Он широко улыбается и неизменно спрашивает, как делишки, как мои гаврики, а я… я немного смущаюсь и робею, но и наслаждаюсь этим чувством, этим трепетом, когда бабочки в животе начинают весело порхать. Он, конечно же, ни о чем не догадывается… И вообще, кажется, относится ко мне с каким-то излишним почтением, которое мешает нам непринужденно продолжать нечаянный разговор. Если он поднимается, то обычно, закончив обмен любезностями, говорит: «Ну, побегу, а то строчки улетят!» — и показывает мне сжатую ладонь, словно там у него бьются, стремясь улететь, пойманные слова песен. И я в ответ желаю ему успеха… И что-то неизменно мешает мне сказать: «Владимир, вы бы показали мне какую-нибудь песню…». Хочется рассказать, что я хорошо знакома с его творчеством, что знаю целые песни наизусть. Но… из благоговения перед его творчеством я этого не делаю. Он же выпустит тогда этих драгоценных пташек, что если потом не поймает? Нельзя его задерживать, пусть он донесет их, выпустив затем на бумагу, чтобы, прирученные, зазвучали они под его гитару… Если же поднимаюсь я, то он прощается так: «Побегу, нас ждут великие дела!» — и подмигивает мне. И я всякий раз думаю: «Кого это „нас“? Не о себе же он во множественном числе?». Мне нравится думать о нем, и нравится чувствовать себя влюбленной.
  
Белочка моя, вот странность, словно бы вообще забыла о моей любовной коллизии. Зря я опасалась, что она будет настойчиво подталкивать меня к сближению с моим «предметом». Кукла приходит, делится новостями, и мне весело, когда я слушаю ее легковесный лепет.
Однажды вечером ко мне постучались. Я удивилась, когда, открыв дверь, увидела на пороге Митю. Он держал в руках листок бумаги и был странно взволнован и даже, кажется, смущен.
— Добрый вечер, Анна Сергеевна… Можно к вам?
— Конечно!
Митя прошел, теребя в руках листок. Прошел в гостиную, сел в кресло. Нервно взъерошил волосы.
Я устроилась напротив. Интересно, почему он пожаловал в такой час? Днем мы виделись, и даже перекинулись парой фраз. Его официальная подруга Ася, как обычно, маячила рядом, ревниво приглядывая за своим дружком. Сейчас он какой-то другой… Повзрослел мальчишка. Вон и пушок уже над губой пробивается. А ведь был сущим дитем, когда мы отправились в тот судьбоносный поход… Сейчас на его лице отчетливей выступили скулы, линия подбородка стала тверже, плечи раздались, да и сам он значительно вырос. Я вдруг отчетливо увидела, что он стал очень походить на Серегина… И отчего-то стало отрадно от этого факта. И, глядя на Митю, такого странно взволнованного, я испытала материнскую нежность к этому юноше, и гордость за него. Но что же привело его ко мне в столь неурочный час? С Димой мне приходилось общаться чаще, и насчет него все было ясно и понятно. А вот Митя… «Уж не упустила ли я чего?» — вдруг закралась тревожная мысль. Мы давно не разговаривали с ним по душам. Я не замечала, чтобы его что-то беспокоило. И вот он пришел ко мне для какого-то важного разговора…
Митя молчал и ерзал, на его смуглых щеках выступил румянец. Он держал листок бумаги так, словно это было какое-то сокровище. Я заметила, что на одной стороне листка что-то написано. Ну интрига! Мальчишка явно не решался изложить свою проблему, и интуиция подсказала мне, что дело касается чего-то сокровенного.
Неловкое молчание несколько затянулось, и я решилась его нарушить:
— Митя, а что это у тебя в руках?
— Это… это… — он как-то стыдливо всмотрелся в написанное, расправляя листок на коленях. — Это песня, Анна Сергеевна… — Он воззрился на меня с какой-то испуганной улыбкой.
— Песня? — улыбнулась я. — А что за песня?
— Это… моя песня… — пробормотал Митя, снова краснея. — Я написал ее. И вот… решил вам показать… Аська не знает… Я ей не показывал… Боялся, она будет смеяться… — Митя вздохнул, словно переводя дух после того, как наконец признался в цели своего визита.
Я ожидала, что он протянет мне листок, но он не спешил это делать, и продолжил говорить, словно боясь растерять решимость:
— Вы только не судите меня строго, Анна Сергеевна… Я никогда даже стихи не писал… Но вот когда хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем, то почему-то захотел писать песни… Они сами у меня голове возникали! Я не знаю, может, у меня плохо получилось… И я хочу, чтобы вы, Анна Сергеевна, оценили… да, оценили, и… — Митя не договорил.
Он по-прежнему не спешил отдавать мне листок, и я спросила:
— Так это песня или стихи?
— Это песня.
— Что, и музыка есть?
— Музыки нет. Но это точно песня.
— Так ты дашь мне посмотреть? — мягко спросила я.
— Да, — кивнул Митя. — Только… только если совсем плохо, вы мне сразу честно скажите, чтобы я не воображал себе… Я понимаю, что Владимира Семеныча или Виктора Цоя мне не превзойти, но, может, эта песня тоже понравится кому-то…
И он протянул мне листок. И только тут я осознала его слова: «Когда я хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем». Так выходит, они общаются⁈
Честно говоря, мне и самой было страшно. Момент был действительно сокровенный — Митя доверял мне свою душу. Он ждал оценки. Хрупкая душа взрослеющего ребенка! Все они ранимые в пятнадцать лет — и девочки, и мальчики. Неужели же я не найду нужных слов, чтобы поддержать молодого творца, вдруг открывшего в себе что-то новое?
С волнением я принялась читать.
Было жаркое лето в далекий тот год,
Мы не знали забот и волнений.
Но судьба нас отправила в дальний поход
На великое дело свершений!
Это было повествование о нашем походе по мирам — с самого начала! Митя вдруг открылся для меня совершенно в другом свете. Честно сказать, я такого от него не ожидала…
Командир наш был строг, справедлив и умен,
Не искал ни богатств, ни удела.
Рать собрал из далеких и ближних времен
И вступился за правое дело.
Да уж, удивил Митя… Что интересно, стихи оказались весьма неплохими для начинающего поэта. «Песня» действительно была таковой. У меня в голове даже зазвучала смутная мелодия…
По мирам мы шагали, неправду разя,
Гибли демоны, тьма уползала!
Отступить нам нельзя, оглянуться нельзя,
Мы уже не вернемся в начало.
Пока я читала, Митя напряженно смотрел на меня.
Всего произведение содержало семь строф. И не было в нем никаких серьезных погрешностей. Радость и гордость за Митьку заполняла мое сердце. Да он талантище! Несомненно, это общение с Высоцким так на него повлияло.
Снова мы у порога, и долг нас зовет,
Меч сверкает, трепещут знамена!
Мы стремимся к победам и только вперед!
И идем мы вперед непреклонно.
Я положила листок на стол.
— Ну что, Анна Сергеевна? Вам понравилось? — спросил Митя, и я видела, как все в нем трепещет в ожидании ответа.
— Понравилось, Митя.
Он тут же просиял и расслабленно откинулся на спинку кресла. Как же он светился от счастья!
— Очень хорошие стихи, то есть песня. Митя, ты просто молодец! — улыбнулась я. — Прям гимн получился! Скажи, а это все, или ты еще что-то сочинил?
— Есть еще, — важно кивнул он. — Но я вам именно это принес, потому что… — он замялся. — Потому что я хочу показать это Владимиру Семенычу. Может, он и музыку сочинит, а?
  
— Почему бы и нет? — согласилась я, тем более что ритм показался мне вполне в стиле Высоцкого.
Тут Митя снова выпрямился в кресле и сказал, серьезно глядя мне в глаза:
— Только, Анна Сергеевна… Не могли бы вы ему показать? Я как-то немного… стесняюсь, что ли.
— Конечно, Митя! Я понимаю. Я покажу ему. Завтра же.
— Спасибо, Анна Сергеевна! — с чувством сказал мой ученик, поднимаясь. — если вам понравилось, значит, и он оценит.