Выход из тени (СИ)

Оказалось, что в венах моей жены течет самая родовитая кровь из всех знатных половецких родов, что остались в живых после монгольского разгрома. Немало статуса ей добавляло и то, что она являлась моей единственной, законной женой — неслыханная честь в глазах степняков, ведь их погибший хан подчинился мне.
А уж когда она прилюдно доказала, что умеет держаться в седле и бить из лука на скаку так, как не каждый опытный десятник сподобится, половцы и вовсе стали молиться на нее.
  
Я подошел к Танаис, взял за плечи, заглянул в глаза любимой.
— Помни, — тихо, но жестко сказал я, проводя последний инструктаж. — Даже если в пылу боя ты решишь нарушить приказ воеводы, мой приказ, ты не смеешь нарушить клятву, которую принесла нашему нерожденному ребенку. Ты не подойдешь к врагу ближе, чем на триста шагов. Ты меня поняла?
Она молча кивнула, коснувшись моей щеки прохладной ладонью.
Долго прощаться было некогда. Нужно было пройтись по рядам, взглянуть в глаза людям и приободрить воинов, которые заполонили всю крепость и округу перед вратами. Почитай, три тысячи тяжело вооруженных, злых и мотивированных ратных людей готовились.
Скрытность потеряла всякий смысл. Невозможно остаться неуслышанными, когда вокруг сыро подрагивает земля от сотен копыт тяжелых лошадей, когда ржут кони, звенит сталь, разносятся резкие выкрики командиров.
Мы выстраивались сразу двумя массивными клиньями, намереваясь ударить по спящему лагерю монголов сокрушительным, тяжелым рыцарским построением. Сразу следом за железной «свиньей» выдвигалась половецкая легкая конница Танаис. В их задачу входило веером обойти фланги, разить врагов на расстоянии и не давать степнякам взять наши тяжелые порядки в клещи.
Конечно, оставалась смертельная опасность того, что монгольская легкая кавалерия просто уклонится от прямого удара, отойдет в сторону и начнет методично, издали расстреливать наших закованных в броню всадников из своих мощных луков. На этот худой конец у нас был строгий уговор: по сигналу рога разворачиваться и рубить путь обратно. Уходить далеко от спасительных стен крепости и подставлять тылы мы категорически не собирались.
С другой стороны, монголов сейчас невольно подпирала дружина русских князей, вставшая лагерем неподалеку. Так что поле для маневра у туменов Батыя было крайне ограниченным. Справа их порядки зажимал густой лес и раскисшие берега небольшого озерца, слева маячили стяги русичей. Отступать степняки могли только в одну-единственную сторону — в узкую горловину низины.
Именно туда я сейчас и перевел взгляд. Я посмотрел на Лепомира. Он отвечал за направление. Удивительное дело: этот книжный, ученый муж, сам вызвался лично заняться минированием этого единственного пути отхода монголов. Нельзя сказать, что этот интеллигентный человек вдруг в одночасье осознал себя кровожадным воином. Нет, тут играли совершенно иные, глубоко личные эмоции.
Лепомир отчаянно тосковал по своей жене, не стыдясь этого. Той самой взбалмошной, боевой бабе, про которую никак нельзя было сказать, что она ведет праведный образ жизни. Не так давно она с небольшим, преданным отрядом ушла далеко на опасный Северный Кавказ, к своим родственникам, чтобы забрать их общих детей.
Уходя, Земфира поклялась мужу, что обязательно вернется, и вернется не одна. Обещала привести к нам мощное подкрепление из горских воинов-аланов. Если, конечно, к тому времени будет куда и к кому их приводить.
И сейчас Лепомир, сжимая в дрожащих руках фитили от пороховых фугасов, был готов подорвать половину Орды, лишь бы выжить и дождаться свою непутевую, но горячо любимую жену.
На самом деле, если уж быть до конца честным с самим собой, я думал, что взбалмошная Земфира просто сбежала. Сбежала от собственных страстей. Она сама никак не могла определиться между своими мужчинами, запуталась в чувствах, а тут ещё и суровый Евпатий Коловрат, по сути, грубо и по-мужски воспользовался этой женщиной. И поступил с ней ровным счетом так же жестоко и эгоистично, как она до этого поступала со своим законным мужем Лепомиром. За всё в этой жизни приходится платить.
Но размышлять о чужих любовных треугольниках было некогда.
Начался разбег конницы. Сотни кованых копыт с глухим, нарастающим гулом врезались в подсохшую землю. Хуже всего сейчас приходилось тем ратникам, кто шел в самом конце стального клина. Из-под копыт впереди идущих лошадей поднималась такая плотная песчаная буря, что наверняка бойцам было даже не видно, куда править коня. Шли вслепую, ориентируясь только на спины товарищей и рокочущий звук рогов.
Но тяжелое рыцарское построение не рассыпалось. Я видел это предельно отчётливо, пыль высоко не подымалось, сверху поле боя просматривалось. Я наблюдал за разворачивающимся сражением с высоты своего командирского пункта — из надвратной башни крепости.
Хотя, видит Бог, как же я в этот раз рвался в бой! Мои руки до побеления сжимали каменный парапет, а зубы скрипели от бессильной ярости. Удерживало меня здесь лишь понимание того, что командир должен видеть всё поле, а не рубиться в слепой свалке. Но как же это было неправильно, до тошноты мерзко: я стою здесь, в относительной безопасности, за толстыми стенами, и хладнокровно командую боем, а там, внизу, в эту кровавую мясорубку летит моя беременная жена…
Ладно. Эту свободолюбивую степную женщину загнать полностью в рамки патриархального Домостроя у меня всё равно не получится. Нужно просто с этим свыкнуться. К тому же, то, что Танаис прямо сейчас на моих глазах становится живым идолом, предметом религиозного обожания среди половцев, дает мне колоссальные политические возможности на будущее. Если, конечно, у нас будет это будущее.
И вот два бронированных клина, а за ними лавиной рассыпающиеся степные воины — частью из преданных половцев, частью из наемных торков — начали стремительное движение вперёд.
В просыпающемся монгольском лагере явно началась паника. Средневековое сражение — это ведь всегда отсутствие возможности вступить в правильный бой сходу, прямо из шатра. Воину нужно проснуться, найти оружие, построиться, приготовиться, надеть тяжелую броню, оседлать коня.
И на всё это нужно время, которого у них катастрофически не было. Мы, конечно, дали степнякам считанные минуты, пока выходили из ворот, но не столько, чтобы тумены успели выстроить свои знаменитые заградительные порядки и ударить по нам первыми. Именно поэтому наши конные клинья шли в атаку чуть быстрее, рысью переходящей в галоп, ломая классические каноны, чтобы не дать врагу опомниться.
А дальше начался ад.
Я увидел, как острия наших тяжелых клиньев, словно раскаленные ломы в муравейник, с размаху вошли в крайние ряды монгольских палаток. До башни долетел чудовищный, многоголосый утробный крик и жуткий треск ломающихся копий, рвущегося войлока и человеческих костей.
Закованные в сталь кони сминали полуодетых, не успевших вскочить в седла нукеров, втаптывая их в кровавую грязь. Наши рыцари работали мечами и клевцами как на жатве, прорубая широкие, залитые кровью просеки в живом теле ордынского стана.
Монголы были и без того уже павшими духом, но бились, наверное по привычке, что так нужно — не быть трусом. Даже в этой панике, полуодетые, истекающие кровью, монголы не побежали. Они начали огрызаться, сбиваться в плотные кучи, ощетиниваясь копьями, пытаясь остановить наше продвижение телами. Из глубины лагеря уже летели первые, пока еще редкие тучи стрел, со звоном отскакивая от щитов и брони моих ратников.
И тут в дело вступили половцы и торки.
  
Я с замиранием сердца смотрел, как легкая половецкая кавалерия, разделившись на два рукава, изящно обогнула увязшие в рубке тяжелые клинья. Они не полезли в ближний бой. Сотни луков взмыли вверх. Слитный, визгливый звук спущенных тетив перекрыл шум битвы, и на головы собирающихся в контратаку монголов обрушился смертоносный ливень.
Танаис держала слово. Ее отряд кружил на безопасном расстоянии, не подходя ближе трехсот шагов. Я видел ее развевающийся на ветру золотой плащ. Она стреляла на скаку, не переставая отдавать звонкие приказы, которые я, конечно, не слышал, но чувствовал нутром.