Ожерелье королевы. Анж Питу

Заметив это движение, младшая из дам пододвинула ей коврик, лежавший у нее под креслом, чем, в свою очередь, вызвала недовольный взгляд своей спутницы.
– Возьмите этот коврик себе, сестра моя, вы мерзнете сильнее меня.
– Простите, сударыня, – сказала графиня де Ламотт, – мне весьма жаль, что я заставляю вас мерзнуть, но дрова подорожали еще на шесть ливров и стоят теперь семьдесят ливров за воз, а запас у меня кончился еще на прошлой неделе.
  
– Вы сожалели, сударыня, – вмешалась старшая из дам, – что ваша мать еще жива.
– Да, сударыня, я понимаю, что подобное святотатство требует объяснений, не так ли? – отозвалась Жанна. – Вот вам и объяснение, если угодно.
Собеседница графини утвердительно кивнула.
– Я уже имела честь сообщить вам, сударыня, что мой отец совершил мезальянс.
– Да, женившись на привратнице.
– Ну так вот. Мари Жоссель, моя мать, вместо того чтобы гордиться оказанной ей честью и испытывать признательность, начала с того, что разорила отца своими непомерными запросами, что, впрочем, было нетрудно, если учесть скудость его состояния. Затем, вынудив его продать последний клочок земли, она убедила мужа в том, что он должен отправиться в Париж и отстаивать там права, даваемые ему его именем. Уговорить отца оказалось делом нетрудным, – возможно, он рассчитывал на справедливость короля. Поэтому он отправился, обратив предварительно в деньги ту малость, что у него еще сохранилась.
Кроме меня, у отца есть еще сын и дочь. Сын, такой же несчастный, как я, прозябает где-то в армии, мою бедную сестру отец накануне отъезда в Париж отдал в дом одного фермера, ее крестного.
Путешествие истощило наш и без того не толстый кошелек. Отец мой принялся бегать повсюду с просьбами, но все впустую. Еще и еще раз он появлялся дома с рассказами об очередной неудаче и находил там все ту же нищету. В его отсутствие моя мать, которой обязательно необходима была жертва, донимала меня. Она принялась попрекать меня куском хлеба. Мало-помалу я стала есть лишь его, а то и вовсе ничего не есть, а просто сидеть за нашим скудным столом, однако мать всегда отыскивала предлог наказать меня: за малейшую оплошность, которая заставила бы другую мать лишь улыбнуться, моя меня била. Соседи, думая, что оказывают мне услугу, доносили отцу о ее скверном со мною обращении. Отец пробовал вступиться, но не замечал, что, делая это, он превращал минутного врага в вечно злобную мачеху. Увы, я не могла ему ничего посоветовать, так как сама была еще совсем ребенком. Я не умела объяснить себе, что происходит, и терпела последствия, не пытаясь доискаться до их причин. Я просто испытывала горе.
Между тем отец мой захворал и был вынужден сначала не покидать комнаты, а потом и постели. Меня не пускали к нему под тем предлогом, что мое присутствие его утомляет, поскольку я не могу сдержать своей резвости, столь свойственной юному возрасту. Выйдя из его комнаты, я, как и прежде, оказывалась во власти матери. Она принялась вдалбливать в меня некую фразу, перемежая уроки подзатыльниками и колотушками, а когда я выучила наизусть эти унизительные слова, которые инстинктивно не хотела запоминать, когда мои глаза сделались красны от слез, она заставила меня спускаться к двери на улицу и там при появлении какого-нибудь доброго на вид прохожего обращаться к нему с этою фразой, если я не желаю быть избитой до полусмерти.
– Какой ужас! – прошептала младшая из дам.
– Что же это была за фраза? – осведомилась старшая.
– Вот она, – ответила Жанна: – «Сударь, сжальтесь над бедной сироткой, прямой наследницей рода Генриха Валуа».
– Однако же! – с гримасой отвращения вскричала старшая из посетительниц.
– И какое же действие производила эта фраза, когда вы с нею к кому-нибудь обращались? – осведомилась младшая.
– Некоторые выслушивали меня с жалостью, – отозвалась Жанна. – Другие раздражались и начинали мне грозить. А третьи, которые были милосерднее остальных, предупреждали меня, что я подвергаю себя большой опасности, произнося такие слова: их могут услышать люди недоброжелательные. Но мне была ведома лишь одна опасность – не подчиниться своей матери. Я боялась одного – побоев.
– И что же случалось потом?
– Господи, сударыня, случалось именно то, на что надеялась моя мать: я приносила в дом немного денег, и страшная перспектива оказаться в больнице отдалялась от отца еще на несколько дней.
Лицо старшей из дам исказилось, на глаза младшей навернулись слезы.
– Хотя я и несколько облегчала участь отца, это гнусное ремесло в конце концов меня возмутило. Однажды, вместо того чтобы приставать к прохожим со ставшей уже для меня привычною фразой, я просидела весь день у каменной тумбы, подавленная горем. Вечером мне пришлось вернуться домой с пустыми руками. Мать избила меня так, что назавтра я заболела. Вот тогда мой отец, лишенный всякой помощи, был вынужден отправиться в Отель-Дье, где и умер.
– Какая ужасная история! – прошептали дамы.
– И что же вы стали делать, когда умер отец? – спросила более юная посетительница.
– Господь сжалился надо мною. Через месяц после смерти моего бедного отца мать сбежала с солдатом, своим любовником, оставив нас с братом одних.
– Так вы стали сиротами!
– Ах, сударыня, как раз наоборот: мы чувствовали себя сиротами, когда у нас была мать. В нас приняло участие благотворительное общество. Но поскольку просить милостыню нам претило, мы делали это не иначе как по крайней нужде. Господь ведь повелевал своим созданиям искать средства к пропитанию.
– Увы!
– Что вам еще сказать, сударыня? Однажды мне посчастливилось повстречать карету, которая медленно двигалась со стороны предместья Сен-Марсель: на запятках стояли четверо лакеев, а внутри сидела дама, красивая и молодая. Я протянула к ней руку, она принялась меня расспрашивать; мои ответы и, главное, мое имя вызвали в ней изумление и даже недоверие. Я сказала ей свой адрес и объяснила, как туда добраться. На следующий день она убедилась, что я не солгала, взяла нас с братом к себе, а потом определила его в полк, а меня в швеи. Таким образом, мы оба были спасены от голодной смерти.
– Эту даму звали не госпожа де Буленвилье?
– Именно так.
– Кажется, она уже умерла?
– Да, сударыня, и смерть ее ввергла меня в пропасть.
– Но ведь ее муж жив, он богат.
– Ее мужу, сударыня, я обязана всеми бедами, которые перенесла, будучи девушкой, точно так же как всеми моими детскими бедами я обязана матери. Я к тому времени уже подросла, возможно, похорошела, а он, заметив это, захотел, чтобы я вознаградила его за оказанные мне благодеяния. Я отказалась. Тем временем госпожа де Буленвилье скончалась, я вышла замуж за доброго и честного офицера господина де Ламотта и, будучи разлучена с ним, оказалась в еще большем одиночестве, нежели после смерти моего отца.
Такова моя история, сударыня. Я ее сократила: описания страданий всегда столь длинны, что от них следует избавлять людей счастливых и даже милосердных, какими, по-моему, являетесь вы, сударыня.
Г-жа де Ламотт закончила свою историю, и воцарилось долгое молчание.
Первой его нарушила старшая из дам.
– А чем занимается ваш муж? – поинтересовалась она.
– Служит в гарнизоне Бар-сюр-Об, сударыня. Он служит в тяжелой кавалерии и не перестает надеяться, что придут лучшие времена.
  
– Но вы ходатайствовали за себя при дворе, сударыня?
– Разумеется!
– Должно быть, имя Валуа, подтвержденное документами, вызвало к вам симпатию?
– Мне неизвестно, сударыня, какие чувства вызвало мое имя, так как ни на одно из прошений я ответа не получила.
– Но вы ведь были на приемах у министров, у короля или королевы?
– Ни разу. Все мои попытки оказались тщетными, – ответила г-жа де Ламотт.
– Но не могли же вы просить милостыню?