Ожерелье королевы. Анж Питу
– Нет, от этого я уже отвыкла. Но…
– Что «но»?
– Но я могу умереть с голоду, как мой отец.
– Детей у вас нет?
– Нет, сударыня. А мой муж, позволив себя убить во славу короля, сможет достойным образом положить конец нашим несчастьям.
– Простите мою настойчивость, сударыня, но не могли бы вы представить документы, подтверждающие вашу родословную?
Жанна встала, порылась в ящиках и протянула даме несколько каких-то бумаг.
Желая воспользоваться моментом, когда дама подойдет поближе к свету, чтобы получше рассмотреть документы, и ее черты станут более отчетливы, Жанна с такою тщательностью и поспешностью принялась поправлять фитиль лампы, что выдала свои намерения.
Поэтому дама-благотворительница, сделав вид, что свет режет ей глаза, отвернулась от лампы и, следовательно, от г-жи де Ламотт тоже.
В этом положении она внимательно прочитала все бумаги, тщательно сверяя их одну с другою.
– Но ведь это копии документов, ни одного подлинника я здесь не вижу, – заметила она наконец.
– Подлинники, сударыня, – ответила Жанна, – хранятся в надежном месте, и я готова их предъявить.
– Если к тому представится серьезная необходимость? – с улыбкой закончила за нее дама.
– Разумеется, сударыня, серьезная необходимость представилась и сейчас, когда вы удостоили меня своим посещением, но бумаги, о которых вы говорите, имеют для меня такую ценность, что…
– Понимаю. Вы не можете показывать их первому встречному.
– О сударыня! – воскликнула графиня, которой удалось наконец рассмотреть полное достоинства лицо покровительницы. – Мне кажется, что вы не первая встречная.
С этими словами она бросилась к другому ящику и, нажав секретную пружину, извлекла оригиналы столь ценных для нее документов, заботливо уложенные в старинный портфель с гербом рода Валуа.
Дама взяла их и после внимательного осмотра проговорила:
– Вы правы, все эти документы в полном порядке. Советую вам немедленно представить их кому следует.
– И что же, по вашему мнению, я получу, сударыня?
– Вне всякого сомнения, пенсию для себя и продвижение по службе для господина де Ламотта, как бы мало сей дворянин ни зарекомендовал себя сам.
– Мой муж – образец чести, сударыня, и никогда не пренебрегал своею службой.
– Этого достаточно, сударыня, – ответила дама-благотворительница, надвигая капюшон на лицо.
Г-жа де Ламотт жадно следила за каждым ее движением.
Та сперва извлекла из кармана вышитый платочек, которым прикрывала лицо, когда ехала в санях по бульварам.
За платочком последовал завернутый в бумагу столбик монет диаметром в дюйм и дюйма три-четыре высотой.
Дама поставила монеты на шкафчик и сказала:
– Благотворительное учреждение уполномочило меня, сударыня, в ожидании лучших времен предложить вам это скромное вспомоществование.
Г-жа де Ламотт бросила быстрый взгляд на столбик.
«Трехливровые экю, – подумала она. – Их здесь с полсотни, а может, и целая сотня. Стало быть, мне упали с неба сто пятьдесят, а то и все триста ливров. Впрочем, для сотни столбик слишком низок, но для ста пятидесяти – слишком высок».
Пока она производила в уме эти расчеты, обе дамы прошли в первую комнату, где г-жа Клотильда дремала на стуле подле свечи, фитиль которой чадил в лужице растопленного сала.
От едкого, тошнотворного запаха у дамы, оставившей деньги на шкафчике, перехватило горло. Она поспешно сунула руку в карман и выхватила флакон.
Однако, повинуясь зову Жанны, г-жа Клотильда пробудилась и взяла в свои прелестные ручки огарок свечи, после чего подняла его вверх, словно факел под мрачными сводами, несмотря на протесты дам, задыхавшихся от паров сего светоча.
– До свидания, до свидания, госпожа графиня! – прокричали они и поспешили вниз по лестнице.
– Где я смогу иметь честь поблагодарить вас, сударыни? – спросила вдогонку Жанна де Валуа.
– Мы дадим вам знать, – ответила старшая из дам, спускаясь со всей доступной ей скоростью.
Наконец стук их шагов затих в глубинах нижних этажей.
Г-жа де Валуа, которой не терпелось проверить справедливость своих догадок относительно столбика монет, бросилась к себе. Однако, проходя через прихожую, она задела ногой за какой-то предмет, лежавший на циновке, которая прикрывала щель под входной дверью.
Недолго думая, графиня де Ламотт нагнулась, подняла предмет и подбежала к лампе.
Это оказалась плоская золотая коробочка с незамысловатым узором на крышке.
В коробке лежало несколько ароматических шоколадных конфет, однако, несмотря на ее небольшую толщину, с первого взгляда можно было предположить, что коробочка эта с двойным дном.
Повозившись несколько минут, графиня отыскала секретную пружину и нажала.
Перед нею был портрет женщины сурового вида, поражавший своею несколько мужской красотой и королевской величественностью.
Прическа на немецкий манер и цепь с каким-то орденом придавали женщине на портрете вид иностранки.
На дне коробочки помещался вензель из букв «М» и «Т» в лавровом венке.
Из-за сходства портрета с лицом дамы-благотворительницы г-жа де Ламотт предположила, что на нем изображена мать или бабка, и, нужно сказать, первым движением графини было выбежать на лестницу и окликнуть посетительниц.
Но дверь на улицу уже затворилась.
Затем она решила окликнуть их из окна, потому что догонять посетительниц было уже поздно.
Но она лишь увидела в конце улицы Сен-Клод резвую одноколку, заворачивающую на улицу Людовика Святого.
Отчаявшись вернуть своих покровительниц, графиня некоторое время глядела на коробочку, обещая себе возвратить ее в Версаль, потом, взяв со шкафчика деньги, проговорила:
– По-моему, я не ошиблась, здесь ровно пятьдесят экю.
И бумажка, в которую были завернуты монеты, полетела на пол.
– Луидоры! Двойные луидоры! – вскричала графиня. – Пятьдесят двойных луидоров! Две тысячи четыреста ливров!
В глазах у нее вспыхнула алчная радость. Г-жа Клотильда, зачарованная лицезрением такого количества золота, какого она в жизни не видела, так и застыла с открытым ртом и стиснутыми руками.
– Сто луидоров, – повторила г-жа де Ламотт. – Стало быть, дамы богаты? Ну так я их разыщу!
Глава IV
Бел [31]
Госпожа де Ламотт не ошиблась, предположив, что одноколка увозила дам-благотворительниц.
Спустившись вниз, они нашли у дома ожидавшую их одноколку – такую, какие делали в те времена: с большими колесами, легким кузовом, длинным кожаным фартуком и удобным сиденьем для слуги, помещавшимся сзади.
Эту одноколку, запряженную великолепным ирландским гнедым жеребцом с коротким хвостом и мясистым крупом, пригнал на улицу Сен-Клод кучер, которого дама-благотворительница звала Вебером и с которым мы уже знакомы.
Когда дамы вышли из дома, Вебер держал лошадь под уздцы, успокаивая горячее животное, которое било копытами по твердеющему с приближением ночи снегу.
Завидя дам, Вебер сказал:
– Сутарыня, я хотел сапрячь Сципиона – он сильный, и им легко упрафлять, но Сципион фчера фыфихнул ногу, и остался только Пел, но с ним трутно.
– Ах, да вы же знаете, Вебер, – отозвалась старшая из дам, – что для меня это не важно: рука у меня сильная и управлять лошадьми я умею.
– Я снаю, что фы упрафляете хорошо, но тороки очень плохие. Фы кута етете, сутарыня?
– В Версаль.
– Сначит, по пульфарам?
– Да нет, Вебер. Сейчас подмораживает, и на бульварах гололедица. Улицами проехать легче благодаря прохожим, которые утаптывают снег. Скорее, Вебер, скорее!
Пока дамы проворно садились в одноколку, Вебер придерживал жеребца, потом бросился назад и крикнул, что он готов.
Старшая из дам обратилась к спутнице:
