Ожерелье королевы. Анж Питу
Глава III
Жанна де Ламотт-Валуа
Когда правила приличия позволили Жанне де Ламотт поднять глаза, ее первой заботой было разглядеть как следует лица посетительниц.
Как мы уже говорили, старшей из женщин было немного за тридцать. Ее замечательную красоту в известной мере портило выражение высокомерия, сквозившее во всех чертах лица. Во всяком случае, так показалось Жанне, когда она бросила быстрый взгляд на посетительницу.
Та же, предпочтя диван креслам, села в углу комнаты, довольно далеко от лампы, и надвинула на лоб капюшон накидки из подбитой ватой тафты, который отбрасывал таким образом тень на лицо.
Однако посадка головы у нее была столь гордой, а глаза – столь живыми и ясными, что весь облик посетительницы говорил о ее принадлежности к благородному и высокому роду.
Ее спутница, с виду побойчее и помоложе на несколько лет, ничуть не скрывала своей красоты.
Чудесная кожа, гармоничные черты, прическа, оставлявшая открытыми виски и оттенявшая безупречный овал лица, спокойные, можно сказать, безмятежные голубые глаза, ясные и глубокие, пленительный рот, свидетельствовавший о природной искренности, а также умении молчать, признаке хорошего воспитания, нос, который своею формой мог бы поспорить с носом Венеры Медицейской, – вот что успел запечатлеть быстрый взгляд, брошенный Жанной. Посмотрев внимательнее, она убедилась, что у более молоденькой из дам талия стройнее и гибче, нежели у ее спутницы, грудь – выше и более совершенной формы, а руки хотя и не менее округлые, но вместе с тем изящнее и тоньше.
Жанна де Валуа разглядела все это в несколько секунд – гораздо быстрее, чем нам удалось описать ее наблюдения.
Удовлетворенная осмотром, она спросила, какому счастливому случаю обязана посещением.
Дамы обменялись взглядом, и, повинуясь знаку, данному спутницей, более молодая поинтересовалась:
– Сударыня, насколько мне известно, вы замужем?
– Я имею честь быть женою господина графа де Ламотта, дворянина и человека безупречной репутации.
– А мы, госпожа графиня, возглавляем благотворительное учреждение. Мы узнали о вас вещи, которые нас заинтересовали, и поэтому мы пришли сюда, чтобы выяснить кое-какие касающиеся вас подробности.
Жанна несколько секунд помедлила, после чего, отметив про себя сдержанность второй посетительницы, сказала:
– Сударыни, вы видите здесь портрет Генриха Третьего, брата моего деда, поскольку, как вам, наверное, известно, я принадлежу к роду Валуа.
Она замолчала в ожидании нового вопроса, глядя на незнакомок смиренно, но и не без гордости.
– Сударыня, – низким мягким голосом проговорила вторая дама, – говорят, что госпожа ваша матушка была привратницей в доме семейства Фонтет, расположенном неподалеку от Бар-сюр-Сен? Это верно?
При напоминании об этом Жанна зарделась, но без тени смущения ответила:
– Это правда, сударыня, моя матушка была привратницей в доме семейства Фонтет.
– Вот как, – уронила старшая из дам.
– Но поскольку Мари Жоссель, моя матушка, отличалась редкой красотой, – продолжала Жанна, – мой отец полюбил ее и взял себе в жены. Я принадлежу к благородному роду по линии отца. Моим отцом, сударыня, был Сен-Реми де Валуа, прямой потомок королей.
– Но как вы дошли до такой нищеты, сударыня? – снова спросила та же дама.
– Увы, ничего необычного в этом нет.
– Слушаю вас.
– Вам, разумеется, известно, что после восшествия на престол Генриха Четвертого и перехода короны из дома Валуа в дом Бурбонов у павшей династии осталось несколько отпрысков, никому не известных, но, вне всякого сомнения, являвшихся потомками четырех братьев [29], которые все кончили трагически.
Обе дамы молча кивнули в знак согласия.
– И вот, – продолжала Жанна, – отпрыски рода Валуа, опасаясь, несмотря на свою безвестность, вызвать подозрения у новой королевской фамилии, взяли вымышленное имя де Реми и со времен Людовика Тринадцатого пользовались только им, исключая предпоследнего Валуа, моего деда, который, видя, что новая монархия упрочилась, а старая ветвь королевского рода забыта, счел своим долгом не отказываться от прославленного имени, единственного оставшегося у него достояния. Поэтому он снова взял имя Валуа и жил с ним в нищете и забвении, в далекой провинции, и при французском дворе никто не мог даже помыслить, что вдали от сияния трона влачит жалкое существование потомок древних французских королей, если и не самых славных, то, во всяком случае, самых обездоленных.
Жанна умолкла.
Рассказ ее прозвучал просто и сдержанно, что не осталось незамеченным.
– Все доказательства, сударыня, у вас, конечно, в полном порядке? – мягко поинтересовалась старшая из дам, пристально глядя на женщину, заявлявшую о своей принадлежности к роду Валуа.
– О сударыня, – отвечала та с горькой улыбкой, – в доказательствах недостатка нет. Мой отец собрал их и, умирая, передал мне, за неимением иного наследства. Но что толку в доказательствах правды, которая никому не нужна и которую никто не желает признавать?
– Ваш отец скончался? – спросила младшая из дам.
– Увы, да.
– В провинции?
– Нет, сударыня.
– Значит, в Париже?
– В Париже.
– В этих покоях?
– Нет, сударыня, мой отец, барон де Валуа, правнучатый племянник короля Генриха Третьего, скончался от голода и нищеты.
– Невероятно! – воскликнули обе дамы.
– Это случилось не здесь, – продолжала Жанна, – не в этом бедном пристанище, он скончался не на своей постели, а на убогом одре скорби. Нет, мой отец умер среди самых обездоленных и страждущих – в Отель-Дье [30].
Женщины издали изумленный возглас, в котором явно звучал испуг.
Жанна, довольная эффектом, произведенным ее искусным завершением периода и развязкой, сидела неподвижно, с опущенным взглядом и безвольно сложенными руками.
Старшая из дам со вниманием и проницательно взглянула на нее и, не найдя в простом и естественном горе женщины ничего, что свидетельствовало бы об обмане и низости, заговорила снова:
– Судя по вашим словам, сударыня, вы испытали много горя, и в особенности смерть вашего отца…
– О, если бы я поведала вам свою жизнь, сударыня, вы бы поняли, что смерть отца еще не самое страшное.
– Как, сударыня, вы даже смерть отца не считаете страшным горем? – строго нахмурившись, удивилась дама.
– Да, сударыня, я это говорю как почтительная дочь, потому что, скончавшись, мой отец избавился от всех бед, осаждавших его в этом мире и продолжающих осаждать его несчастную семью. Потому-то, сударыня, наряду с горем от его утраты я испытываю известное облегчение, когда подумаю о том, что мой отец, потомок королей, уже мертв и ему не надобно больше просить Христа ради!
– Просить Христа ради?
– Да, я говорю это без стыда, потому что в наших бедах нет ни вины отца, ни моей.
– Но ваша матушка?
– Что ж, признаюсь откровенно: я благодарю Господа за то, что Он прибрал моего отца, но очень сожалею, что Он не сделал того же с моей матушкой.
При этих странных словах обе дамы вздрогнули и переглянулись.
– Не сочтете ли вы, сударыня, за нескромность, если мы попросим вас рассказать о ваших бедах подробнее? – спросила старшая.
– Что вы, это с моей стороны было бы нескромно утомлять ваш слух рассказом о несчастьях, которые вам по меньшей мере безразличны.
– Я слушаю вас, сударыня, – промолвила старшая из дам столь величественно, что ее спутница бросила на нее предостерегающий взгляд.
И верно, г-жу де Ламотт явно удивил ее повелительный тон, и она с изумлением посмотрела на собеседницу.
– Я слушаю вас, – повторила та уже проще, – сделайте милость, расскажите мне все.
Подавив дрожь, вызванную стоящим в комнате холодом, Жанна лишь передернула плечами и переступила ногами по ледяным плиткам пола.