Запретная для Севера (СИ)

— Не нужно, — цедит со злостью, вырывая руку. — Не нужно! Это вы убили ее! Это он убил ее! Герман убил Святославу! Она никогда не покончила бы жизнь самоубийством! — кричит она, и я обнимаю ее. Прижимаю к своей груди, мечтая хоть как-то унять ее боль. Если бы можно было перенять ее и прожить вместо неё, я бы сделал. Она слабая, она не выдерживает.
— Ты же веришь мне? — стонет мне в рубашку. — Ты же веришь? Он ее убил, я уверена!
  
— Я понимаю, что тебе сейчас сложно это принять… — начинаю мягко, но она резко отталкивает меня и смотрит сумасшедшим взглядом.
— Ты не веришь мне, — начинает плакать, но слез уже нет. — Ты… не веришь мне.
  
42
 
В Россию мы прилетаем во мраке. Серафима настолько обезумела, что мне пришлось попросить ввести ей успокоительное. Сейчас она спит, а я ощущаю такую дикую тяжесть на сердце. Эта девушка потеряла всех. Какой толк от отца, обращающегося с тобой как с вещью.
Через несколько часов, когда уже приезжаем в мой особняк, она приходит в себя. По-прежнему ничего не ест, но хотя бы приводит себя в порядок и переодевается. На кладбище ей снова становится плохо, но я не даю ей упасть. Держу возле себя.
— Можем? — она кивает в сторону собравшихся проститься с её сестрой. Голос дрожит, а тонкие пальцы сжимают рукав моего пальто.
Морозный воздух обжигает легкие, а маленькие снежинки покрывают и без того белоснежные волосы Серафимы словно одеяло. Она — моя слабость. Кажется, что в моем арсенале нет для неё слова «нет».
— Идём, — говорю спокойно, и она благодарно мне кивает.
Стоит нам подойти ближе, как все расступаются, открывая нам вид на лежащее в гробу тело ее сестры. Она падает на колени возле неё, гладит фарфоровое лицо и плачет.
Детские черты лица покойной стерлись, но при этом ее вид не изменился. Всегда задорная, веселая и смелая, Святослава Одинцова умерла красивой.
Обнимая и заливая слезами тело сестры, Серафима берет ее за руку и целует. И я бы не считал это удивительным, если бы не заметил сорванные на ее пальцах ногти и запекшуюся кровь.
Внутри начало бурлить от гнева и мысли о том, что меня обманули.
Осторожно подняв почти теряющую сознание девушку, я провожу ее в здание и даю приказ охране смотреть за ней, а сам тем временем возвращаюсь к телу. Люди ее отца, члены кланов, родственники обступили гроб и почти начали церемонию.
— Разошлись все, — говорю тихо, но все замолкают и расступаются. — Даю вам десять минут погулять. Чтобы я никого здесь не видел это время, — отдаю жесткий приказ, и никто не смеет спросить причину.
Секунда, и никого рядом уже нет.
Присаживаясь рядом, я поднимаю ее руку и рассматриваю ближе ее пальцы.
Твою мать.
Достаю телефон и набираю Огнеяру.
— Тело Одинцовой отправить на экспертизу. Она не сама убила себя. Ей помогли.
Яру два раза говорить не нужно. Я уверен, что он сделает все четко по моему приказу. Но что, блядь, делать с новостью о том, что похороны отложены?
Ничего… Мне придётся похоронить ее, а потом раскопать тело и отправить на проверку, иначе Серафима не вынесет… Если она узнает, что сестру действительно убили, она сойдет с ума…
Церемония проходит быстро. После неё я снова даю указание дать Серафиме успокоительных и отправить домой.
А через несколько дней мне приходят результаты обследования трупа: жестокое изнасилование и убийство посредством удушения с последующим переломом шейного позвонка.
Кровь в жилах стынет от злости. От бешенства. От дикой необузданной ярости.
— Блядь! — швыряю находящийся в руке стакан об стену, и он разлетается на мелкие, похожие на моё настоящее состояние частицы.
Тяжело и часто дыша, я зову Яра.
— Ты видел отчет? — спрашиваю друга, и тот кивает.
— Я уже занимаюсь этим, Север. Но… за это время я заметил одну странность. В день убийства девушки ваш отец попросил вас приехать, чтобы решить вопрос с Наумовым, хотя мог спокойно грохнуть его сам. Зачем?
— Ты думаешь, я об этом не думал? Но разве можешь подозревать родных, когда такое происходит, Яр? Разве можешь поверить, что они причастны к такому, — закрываю рот, отворачиваюсь и нервно расхаживаю по комнате. — Ее не просто убили, Огнеяр. Я, — ещё сдерживаю бушующий внутри огонь, — я лично вспорол бы этому ублюдку живот и повесил на площадь с аппаратами, искусственно поддерживающими жизнь, чтобы он, блядь, мучился от боли, но не сдыхал!
— Тебе нужно поговорить с отцом.
— Ты прав.
Набираю номер отца, который как раз вернулся с Германом из Парижа.
Из-за моей перестрелки и бесчинств отца Серафимы пришлось решать кое-какие проблемы с правительством. Я не хотел просить помощи у Дамира — ВИПА, держащего под контролем всю Россию, поэтому и оставил это на отца и брата.
— Ты уже прилетел? — начинаю коротко, и мой голос сразу намекает отцу о серьезности разговора.
— Да, сын. Что-то произошло? Как прошли похороны?
— Замечательно, — отвечаю, не сдерживая яд в ответе. — А вот что послужило причиной этих похорон, я спрошу у тебя, отец, — делаю заминку, сглатывая ком жгучей злости во рту, — или С тебя.
  
43
 
— Тогда буду ждать тебя в нашем особняке, — спокойно отвечает он.
Дорога к дому отца кажется длиннее обычного. Ярость течет по венам вместо крови, но я обещаю себе, что не стану нападать, пока не разберусь во всём, однако внутри зарождается тяжелое предчувствие.
Отец встречает меня у дверей. Его взгляд холоден, выражение лица непроницаемо. Я сразу киваю ему на вход, намекая, что сейчас не время формальностей.
— Как умерла Святослава Одинцова? — спрашиваю в лоб, смотря прямо в глаза родителю. — Я знаю, что ее смерть — не самоубийство, и это лишь дело времени, когда найду виновного. Если это кто-то из семьи, — цежу, до боли стиснув зубы, — лучше сказать мне сразу.
Отец только в отрицании мотает головой.
— Когда Герман позвонил мне, я тоже подумал на него, сын. Я отправил тебя, чтобы, — отец отводит взгляд, ему стыдно признаваться в этом, — в случае чего решить это дело, не придавая огласке, однако это не так. Я провел расследование, Герман помогал мне, как мог. Свята была сестрой его невесты, конечно же, он переживал. Она приходила к нему в ту ночь, призналась в чувствах, и это действительно была правда. Он отказал ей, сказал, что отвезет домой, но она осталась на вечеринке, которую проводил Герман перед своим отъездом. Там были все его друзья: сыночки богатых политиков, наследники других кланов. Народу было очень много, и найти того, кто именно сделал это с девушкой, очень сложно!
Я смотрю ему в глаза, не моргая.
— Под ногтями жертвы были найдены биоматериалы, отец! Если бы вы сразу осмотрели девушку, не пришлось бы раскапывать ее из могилы! — рычу в ответ, еле сдерживая гнев.
— Я не мог ещё больше осквернять ее тело, а медицинские работники ничего нам не сказали. Когда будут результаты?
— Сегодня, — открываю телефон и показываю отцу. Тот читает, и по мере прочтения его лицо сереет.
— Чудовище. Это могло совершить лишь чудовище. Как ты вообще мог такое подумать на брата? Он даже виновных людей не смог тогда убить из-за слабохарактерности, а ты мне такое показываешь! Ты в своем уме?
Что-то внутри меня надламывается, но я сдерживаюсь, не давая пробиться облегчению или разочарованию. Герман действительно не смог пройти посвящение и убить человека, да и я всегда видел в нём слабохарактерность, однако ничего нормально не складывается!
Мне нужны анализы ДНК того материала.
— Как только дождешься результатов, дай нам тоже знать. Герман безутешен и винит себя во всём. Даже к Серафиме выйти не решается…
  
— Больше и не решится, — заканчиваю я, потому что заебался от этих гребаных фиктивных браков. — Серафима выйдет за него, только если сама пожелает. И это моё последнее слово.
Я ухожу. Не прощаясь. Чувствуя себя чужим в этих коридорах, которые когда-то были моим домом. Я приехал сюда, чтобы превратить их в руины, а в итоге лишь сильнее разочаровался в себе. И продолжу разочаровываться. Я не поверю в его непричастность, пока не увижу анализы взятых биоматериалов. Причем не только из-под ногтей… Святославу изнасиловали. А значит, и там оставили часть того, что может выдать убийцу.